Судьба Иерусалима

двери.
— Вот и Хорек, — сказал кто-то. Раздался общий смех.
— Делл знает, когда ему хватит, — сказал Мэтт. — Он обычно не наливает ему больше, чем нужно.
Они вышли в фойе, а оттуда, по деревянным ступенькам — на стоянку.
— Полегче, — пропыхтел Бен. — Не уроните его.
Нога Хорька колотилась по ступенькам, как бревно.
— Мой «Ситроен»… в последнем ряду.
Воздух стал холоднее; наверное, скоро начнут падать листья. Хорек начал дышать глубже и слабо шевелил головой.
— Сможете уложить его в постель, когда приедете? — спросил Мэтт.
— Думаю, да.
— Ладно. Смотрите, дом Марстенов еще виден.
Бен посмотрел. В самом деле, над чернеющими соснами зловеще вырисовывалась высокая крыша.
Он открыл пассажирскую дверь и сказал:
— Помогите мне закинуть его.
Они втолкнули Хорька в салон и закрыли дверь.
— Значит, во вторник в одиннадцать?
— Я буду.
— Спасибо. И спасибо за Хорька, — он протянул руку, и Бен пожал ее.
Он сел за руль и поехал прочь. Как только скрылась неоновая вывеска, дорога стала пустой и темной, и Бен подумал: «Настало время привидений».
Хорек за его спиной застонал, и Бен подпрыгнул, едва не вывернув руль.
«Господи, почему я это подумал?»
Ответа не было.

Он открыл окно, чтобы холодный воздух быстрее протрезвил Хорька, и когда он подъехал к крыльцу пансиона, тот уже понемногу приходил в себя.
Бен вывел его и провел на кухню, фантастически подсвеченную огоньком плиты. Хорек прохрипел:
— Она милашка, но замужем, Джек… ты уже зна… ешь…
В холле белела тень. Это оказалась Ева с завитыми волосами и лицом белым от крема, сама похожая на привидение.
— Эд, — сказала она. — Эд, что с тобой? Ты опять?
Он приоткрыл глаза и слегка улыбнулся.
— Опять, опять, — прохрипел. — Разве ты не знала?
— Отведете его наверх? — спросила она Бена.
— Да, конечно.
Он опять взял Хорька и кое-как втащил его по ступенькам в комнату. Едва он плюхнул его на кровать, всякие признаки сознания пропали, и Хорек погрузился в глубокий сон.
Бен постоял немного осматриваясь. В комнате было чисто, вещи аккуратно убраны. Когда он начал снимать с Хорька туфли, Ева сказала откуда-то сзади:
— Не беспокойтесь, мистер Мейрс. Я сама.
— Но…
— Я привыкла. Я это делала не один раз.
— Ну, ладно, — сказал Бен и, не оглядываясь, вышел. Раздевался он медленно и долго потом лежал без сна, думая о чем-то.

Осень пришла в Джерусалемс-Лот так же внезапно, как восход солнца в тропиках. Все произошло буквально в один день. Так же быстро в город приходила и весна, но она в Новой Англии была не самым лучшим временем года. Уже в апреле становилось жарко, а уж в мае, когда вы выходили в семь утра из дома с обеденной корзинкой, то твердо знали, что к восьми высохнет роса, и пыль от проезжающей машины не уляжется и через пять минут, и что на фабрике ужасная жара, и продлится она до самого июля.
Поэтому осень, приходившую в середине сентября, ждали, как старого, желанного друга. Друга, который усаживается в твое любимое кресло, закуривает трубку и начинает рассказывать, где он был и что видел.
И это длится весь октябрь, а иногда и ноябрь. День за днем небо становится прозрачнее, и по нему плывут, всегда на восток, облака, белые корабли с серыми парусами. Ветер становится сильнее, обрывает листья с деревьев и заставляет болеть что-то еще, кроме ваших костей. Может быть, что-то древнее в человеческой душе, память предков, твердящую: «Беги на юг или умрешь». Даже в доме, за крепкими стенами, ветер колотится в стекла и завывает в трубе, и рано или поздно вы оторветесь от своих дел и посмотрите в окно. И вы увидите, как облака несутся над фермой Гриффенов и над Школьным холмом, то темные, то светлые, словно открытые или закрытые ставни богов. И если не гудит самолет и охотник где-нибудь в лесу не стреляет фазанов, вы можете услышать другой звук — звук жизни, завершающей очередной свой круг.

В этом году осень началась 28-го сентября, когда на Хармони-Хилл хоронили Дэнни Глика.
В церкви были только родственники, но на кладбище пустили всех, и многие пришли — одноклассники, любопытные и старики, для которых похороны были средством как-то уменьшить страх перед грядущей смертью.
Они шли по Бернс-роуд длинной шеренгой. Машины ехали со включенными фарами, несмотря на погожий день. Впереди двигался катафалк Карла Формэна, заваленный