Судьба Иерусалима

— Рэнди! Вставай! Рэнди? Рэнди?
Она вскочила вместе с ним и кинулась назад в коридор. На кухне стоял высокий стульчик над подносом с остатками вчерашнего ужина Рэнди. Она усадила его на стул, ярко освещенный солнцем. Голова Рэнди дернулась, и он медленно отполз в тень за высокой ручкой стула.
— Рэнди? — сказала она, улыбнувшись. Глаза ее выкатились из глазниц, как кусочки голубого мрамора. — Ну проснись, Рэнди. Завтрак, Рэнди. Ты проголодался? Ну пожалуйста, о боже, пожалуйста…
Она полезла в висячий шкафчик над плитой и нашла там коробку детского питания. Доставая ее, она уронила бутыль с подсолнечным маслом, залившим пол и плиту липкими брызгами. Еще она вытащила банку шоколадного крема Гербера и взяла маленькую пластиковую ложечку.
— Смотри, Рэнди. Вот твой любимый. Просыпайся, посмотри, какой шоколад. Шоколад, Рэнди. Шоко-шоко-шоколад, — ужас опять охватил ее. — Проснись! — закричала она, забрызгав слюной его лицо. — Проснись проснись ну ради Бога маленькое дерьмо ПРОСНИСЬ ЖЕ!
Она отвернула крышку и налила шоколад в ложечку. Рука ее, уже знающая правду, так дрожала, что большая часть пролилась на пол. Она просунула ложку между его губ, и ее содержимое плюхнулось на поднос. Ложка глухо стукнулась о его зубы.
— Рэнди, — простонала она. — Хватит дурачить маму.
Она приоткрыла его рот пальцами и кое-как пропихнула туда ложку.
— Вот, — сказала Сэнди Макдугалл. На губах ее появилась неописуемая сумасшедшая улыбка. Она опустилась на стул, расслабив мускулы. Вот теперь все нормально. Теперь он поймет, что она любит его, и бросит свои дурацкие шутки.
— Вкусно? — пролепетала она. — Шоколад вкусный, Рэнди? Что же ты не улыбаешься маме? Будь хорошим мальчиком и улыбнись маме.
Она протянула дрожащие пальцы и оттянула углы его рта.
Шоколад вылился на поднос — плюх!
Она завизжала.

Тони Глик проснулся утром в субботу от того, что его жена, Марджори, внезапно упала на пол.
— Марджи? — позвал он, спуская ноги с кровати. — Марджи?
После долгой паузы она ответила:
— Ничего, Тони, все в порядке.
Он сел на кровати, невидящим взглядом глядя на свои ноги. На нем были полосатые пижамные штаны. Волосы на голове свалялись в воронье гнездо. Волосы у него густые и черные, и сыновья унаследовали их. Многие считали его евреем, но эти итальянские волосы показывали, что они ошибаются. Его дед носил фамилию Гликкуччи. Когда ему сказали, что в Америке можно преуспеть только с американской фамилией, короткой и четкой, он превратился в Глика, не подумав, что этим он просто сменил одно нацменьшинство на другое. Тело Тони Глика было смуглым и сильным, а на лице застыло изумление, как у пьяницы, которого выставили из бара.
Он уже неделю не ходил на работу и очень много спал. Когда он спал, горе проходило. Снов он не видел. Он ложился в полвосьмого, вставал в десять утра и еще спал после обеда. Время, прошедшее между сценой на похоронах Дэнни и этим солнечным субботним утром, казалось нереальным. Люди приносили им еду. Запеканки, пироги, соленья. Марджи сказала, что не знает, куда они все это денут. Им обоим не хотелось есть. Вечером в среду он пытался полюбить жену, но в итоге они оба расплакались.
Марджи выглядела совсем плохо. Ее метод успокоения состоял в уборке дома, и она прибиралась с маниакальной тщательностью. Дом наполнился плеском воды и гудением пылесоса и весь пропитался едкими запахами лизола и аммиака. Она упаковывала в коробки всю детскую одежду и игрушки для Армии спасения. Когда он в четверг утром вышел в коридор, все эти коробки, аккуратно надписанные, выстроились вдоль стенки. Он никогда в жизни не видел ничего ужаснее. Она вытащила во двор все ковры и дорожки и немилосердно выколачивала из них пыль. И даже в полубессознательном состоянии Тони заметил, как она побледнела с четверга или с пятницы; даже ее губы, казалось, потеряли свой естественный цвет. Под глазами глубоко залегли коричневые тени.
Все эти мысли пронеслись у него в голове прежде, чем он успел их высказать, и он уже хотел снова улечься спать, когда она вновь упала и на этот раз не откликнулась на зов.
Он встал, пошел в комнату и увидел, что она лежит на полу, глядя невидящими глазами в потолок. Она переставляла мебель, и все вещи были сдвинуты с мест, придавая комнате странный, незнакомый вид.
Что-то с ней было не так, и ее вид даже согнал с него часть оцепенения. Она лежала в задравшемся халате, ноги ее были цвета мрамора, весь загар, который она приобрела во время краткого отпуска этим летом, сошел с них. Руки слепо шарили вокруг. Рот ее приоткрылся, словно ей не хватало воздуха, и ему показалось, что у нее как-то странно