веточки неведомого растения. В том ящике, о который порезался Прошкин, по веточкам скользнула юркая желтая змейка. Прошикну было все равно – сон и есть сон, поэтому рассматривая груз он не то что бы испугался, а просто высказал предположение, основанное на былом жизненном опыте:
– Дед, сдается мне, плохие парни давно скурили коноплю твоего пресвитера, а нам, как только мы с таким грузом заявимся, не то что жалование не выплатят, а голову за покражу снесут… Надо бы, по-хорошему, все это бензинчиком облить, спичку бросить, да расходится по домам – счастье, что мы хоть аванс получили!
– Ну, – я конечно не специалист – может эту какое-то лекарственное растение навроде морозника, может эти ветки заваривают? – предположил с надеждой Дед.
– А может эту хрень тоже курят? – Паха был большим оптимистом, и тут же принялся толочь веточку на крышке ящика, быстренько изобразил две самокрутки для себя и Прошкина. Добровольцы прикурили. Едкий дым тут же больно резанул по глазам, разорвал грудь кашлем, и полуослепшие жертвы любопытства кашляя и чертыхаясь почти на ощупь помчались к желтовато-мутной речушке.
Когда руки опустились в теплую илистую жижу Прошкину стало совершенно скверно, безответственное сознание унеслось куда-то в тенистую мглу, а решившее жить самостоятельно тело грузно бухнулось в воду.
– Георгий Владимирович! Георгий Владимирович! – радостно вопил Серега Хомичев прямо над ухом у Прошкина, – Ему лучше! Посмотрите – моргает!
Прошкин действительно моргал, пытаясь понять, где он – сил повернуть голову у него не было, и глаза упирались в требовавший побелки незнакомый потолок. Потолок сменился лицом доктора Борменталя, заглядывающего ему в зрачок. Потом лицо исчезло, и откуда-то словно из глубокого колодца до Прошкина донеслись знакомые, но полузабытые голоса Борменталя и Корнева:
– Безусловно, что он выздоровеет – хотя имеют место остаточные явления сильной интоксикации. Все-таки он перенес отравление растительным ядом, вызвавшее частичный паралич дыхательного центра…
Действительно, через пару дней Прошкин уже мог сидеть, с аппетитом уплетать больничную кашу и тихонько говорить. Еще через неделю, он совершенно оправился и даже начать страдать от пресного госпитального режима и недостатка информированности – сам Прошкин из случившегося с ним помнил мало – только яркие галлюцинации о какой-то не взаправдашней вольной, немного сумасшедшей жизни, в которой у него было много денег и при этом не было даже начальника…
Заметив прогресс в состоянии сотрудника, Корнев, исключительно по душевной доброте, под свою ответственность, вызволил Прошкина из больничного покоя, и поведал ему о событиях, имевших место в недавнем прошлом. А произошло за время болезни Николая Павловича множество вещей, заслуживающих внимания.
Ни что не предвещало угрозы, когда солнечным жарким днем Прошкин на машине Управления отправился в городок – за новостями, газетами и пивом. И Владимир Митрофанович, зная, что раньше чем через три – четыре часа Прошкин не вернется, со спокойным достоинством отправился отчитывать начхоза за скверную организацию быта сотрудников. Группу, теперь состоявшую из ряда служб, общей численностью в 75 человек разместили в древней, но все еще безупречно прочной крепости, служившем в годы Гражданской штабом дивизии, а затем – музеем местного быта.
И, конечно, был скептично настроен, когда дежуривший у ворот сержантик, буквально через полчаса после отъезда Прошкина, привел к нему местного учителя по фамилии Ярцев. Педагог с полными ужаса глазами поведал, как утром обнаружил тело «товарища Прошкина» в маленькой речушке, на берег которой повел своих немногочисленных учеников из местных детишек с экскурсией. Видеть видел – но трогать – в интересах будущего следствия не решился.
Учитель был гражданином нудным, но не пьющим и вменяемым, к тому же коммунистом чуть не с восемнадцатого года, и Владимир Митрофанович, просто для чистки совести, отправил с ним Вяткина и еще пару бойцов к речушке – разобраться с инцидентом на месте.
Вернулись ребята примерно через час – совершенно подавленные, волоча на импровизированных носилках из восточного ковра перепачканное в иле бездыханное тело. Тело окатили водой, что бы смыть грязи и песок – и ужаснулись. Это действительно был Прошкин! Сомневаться не приходилось.
Но в каком он находился состоянии! Наголо обритый. По пояс голый. В жутких истертых штанах с несмываемыми пятнами яркой краски и толстой бельевой веревкой вместо ремня. Правда, в очень даже добротных высоких кожаных ботинках на шнуровке
