Ни потом – во время подробного обыска, после того, как бездыханного Александра Дмитриевича увезли в больницу. Даже портсигар был другим – Прошкин прекрасно помнил шлифованную блестящую и покрытую позолотой крышку Сашиного портсигара. А тот, что продемонстрировал ему доктор в ординаторской, был матовым, с тиснением. Похоже, представители Ордена искали способа расположить недоверчивого кавалера к переговорам, – и как теперь выяснялось вполне легитимного претендента на высокие должности, сделав больному маленький подарок из милых Сашиному сердцу дорогих безделушек.
Пока доктор Борменталь, которого добрейший Феофан, обрядившийся в медицинский халат, совершенно справедливо назвал «ротозеем», разглядывал эти затейливые предметы, а затем, расписывался в очень похожих на настоящие описях, прыткий старик припрятал в карман его рабочий блокнот с записями о состоянии пользуемых им больных. Так частные заметки медика стали предметом строго сравнительного анализа, который провел бдительный страж де Лурье.
Еще раз перебрав в памяти список Прошкин отметил, что все эти предметы были не только красивыми, но и полезными. Кроме разве что халата – расшитый шелк уныло свешивался со спинки больничного стула. Все остальное пригодилось. Едва придя в себя, Саша натянул китайскую пижаму, мешал чай серебряной ложечкой, спрятал под подушкой пистолет, что бы мгновенно воспользоваться им в случае угрозы, и даже альбом пришелся очень к месту – потому что сделал возможным общение Баева, изолированного в карантине – подальше от посетителей, телефона и телеграфа, с внешним миром. Вывешенные на двери палаты, располагавшейся как раз напротив окна, рисунки и надписи можно было увидеть с улицы – при наличии большего желания и маленького, хотя бы театрального бинокля…
Получив средство связи Александр Дмитриевич наконец назвал Ордену истинную цену примирения и последующего взаимодействия. Нет – его, достойного воспитанника аскетичного комдива Деева, так же мало привлекала тщета обыденности с ее воинскими званиями и высокими должностями. Он хотел совсем иного – справедливости!
Воскресив в памяти подробный рассказ начальника о плодотворном и продолжительном совещании, к участию в котором привлек Корнева руководитель кадрового Управления МГБ НКВД Круглов, Прошкин догадался, что пока Саша добросовестно искал сперва тело почившего отчима, потом не менее тщательно – пытался разговорить о своем происхождении мнимого дедушку, и наконец, пытался заполучить документы, подтверждающее законность его притязаний на членство в Ордене, бойкий специалист по дипломатической работе Густав Иванович, бездарный исполнитель роли фон Штерна, предъявил некие поддельные документы, представив их как обнаруженные в доме покойного профессора. Благодаря этому он снискал похвалы официального руководства в НКВД – за успешно выполненное задание, а в самом Ордене на основании тех же документов, правдами и неправдами, объявил себя единственным возможным приемником почившего Магистра – так сказать новым «Жаком де Моле».
Александр Дмитриевич, располагавший теперь и печатью, и подтверждениями законности своего происхождения и аргументами в пользу добросовестного использования им полномочий казначея, требовал от Ордена искоренить вопиющую несправедливость в обмен на доступ к орденской казне – и высказался со свойственной ему эмоциональностью, но совершенно однозначно – поместив на двери портрет самозванца с надписью «Жак де Моле должен умереть как паршивый пес».
«Мне отмщение, и аз воздам» – так, кажется, писал создатель бульварных романов Дюма в книжке про графа Монтекристо… Саша требовал той древней, как сам Орден справедливости, позволяющей истребовать око за око, а зуб – за зуб. И голову врага за свою победу!
А может быть, искушенный в тайнах мироздания Деев, поведал своему верному пажу еще какую-то тайну очень важную для Ордена? Вроде секрета бессмертия… Ведь Саша, по словам доктора Борменталя был «стылым трупом», когда его привезли в больницу, но затем очень быстро и полностью выздоровел. А вот с больным У. – Господином Ковальчиком – Ульхтом, попавшим в руки доктора с аналогичными симптомами отравления растительным ядом, ничего подобного не произошло – так и лежит в коме второй месяц! Можно даже подумать, что неизвестный сумасшедший естествоиспытатель с мрачноватым чувством юмора проводил исследование с целью выявить носителей бессмертной силы экспериментальным путем…
Ну, это конечно слишком, – остановил себя Прошкин, и мечтательно улыбнулся – обратившись к самому что ни на есть материальному объяснению примирения Баева с Орденом – просто казна, о тайне
