не заинтересованный очевидец! Что будет наивно голубыми глазами – вот как ты хлопать – и повторять на следствии – мы вместе туда вошли и нашли тело. Но тела не было. Фон Штерн пил чай живой и здоровый. Вот по этому-то Баев и впал в такую истерику. Думаю, что он рассчитывал какое-то время отсидеться в тихом и спокойном Н., обустроил жилище, так что таракан бесшумно не проползет, хотел с дедушкой о семейных секретах подискутировать или просто, втихомолку из семейного гнезда какие-то крайне важные для него документы экспроприировать. Но его идиллический план порушил некий Генрих Францевич. Или кто уж он там был… Одно меня Прошкин в этом раскладе радует. То, что контроля за самим Баевым здесь тоже больше чем в той же Москве. Да и шансов у него здесь попасть под трамвай или выпасть из окна куда как меньше…С ейчас ему действительно есть чего бояться. Ведь подумай Коля – до чего складно получилось бы: эмоционально не уравновешенный субъект застрелился из табельного пистолета после смерти любимого отца и внезапной кончины дедушки. Я просто других вариантов Баева здесь, в Н., угробить так, что бы это естественным несчастным случаем выглядело не вижу! А отвечать за такой случай – сам понимаешь – нам! И лично у меня желания такой ответ держать – честно скажу – никакого…
Прошкина от описанных перспектив покрыл холодный пот. Он с щемящим чувством вспомнил старые добрые денечки – когда его заботы исчерпывались только борьбой с ушлыми коллегами – интриганами, безграмотными колдовками, ленивыми попиками, образованными троцкистами, разносторонними уклонистами, да деятельными вредителями, а мир был прост, понятен и прекрасен как спелое яблоко. Тогда Прошина еще не мучили чужие тайны, которых не возможно доверить даже собственному начальнику. Прошкин тяжело вздохнул. За такие чужие секреты, как бы и с ним самим беды не приключилось…
– Да будь моя воля, – продолжал сетовать Корнев, – я бы у него пистолет вообще отобрал, даром что он майор, да самого запер для надежности в камере, а ключ тебе на шею повесил!
Прошкин не только не обрадовался такому внезапному доверию руководства, но даже позволил себе усомниться в эффективности такого подхода:
– А ведь Ульхта мы как раз в камере нашли… Замкнутого…
– Мы когда, Николай, в той камере замки меняли? – строго посмотрел на Прошкина шеф.
– Так зачем нам их менять? Они ж крепкие, еще со времен царизма остались – от монастыря. Тем более, что ключ всего один был, – Прошкин осекся.
– У нас – один. А всего сколько их при царизме сделали – ключей этих? Может добрый десяток! Мог ведь такой же у фон Штерна, с тех достопамятных времен, заваляться. Вот и попал в нехорошие руки Генриха, который это спектакль и устроил – что бы психологическое давление оказать на такие вот, – слегка опьяневший от пива и распалившийся от собственных открытий Корнев, легонько постучал Прошкина по лбу, – идеологически не стойкие умы!
Убрал руку и тут же посочувствовал Прошкину:
– Ты, Николай, тоже что-то бледный, и потный весь…Так ведь и до болезни не далеко. А все болезни, как известно, от нервов. А нервы от чего?
Прошкин пожал плечами – он мог только предположить что нервы – от природы, но обнародовать такой безыдейный вывод поостерегся.
– От того, Прошкин, что нет у тебя личной жизни, – подытожил Корнев.
– Нету – за работой некогда ведь! Да и война начнется не сегодня – завтра… – попытался оправдаться Прошкин, весьма польщенный заботой начальника.
– Я тебе, Прошкин, на выходные отпуск дам, – повеселев предложил Корнев, – специально, что бы ты с девчонками познакомился, да в кино или в клуб сходил. Выбор супруги – это же вопрос стратегический! Не только для тебя лично – для Управления нашего – потому что ты – Прошкин, как коммунист и ответственный работник себе уже не принадлежишь! Да и парень ты у нас видный, при должности – тебе надо не с вертихвостками знакомиться, а серьезными, ответственными девушками. Докторшами, инженершами – кто по партийной линии выдвинулся, например, или с теми же нотариусами – архивариусами. Ведь должно же быть где-то заключение о смерти Деева? Хотя бы копия, или упоминание, или даты в какие-то реестры внесены? Ну не бывает так в Советской стране, что бы была официальная бумага, а следов от нее никаких не осталось! Заодно и поищешь…
После такого разговора душевное состояние Прошкина меньше всего располагало к обустройству личной жизни. От мысли, что пройдется чмокать в щечку пропахших корвалолом и карболкой врачих в белых колпаках или пожимать выпачканные в чернилах пальчики нотариусов Прошкина била мелкая нервная дрожь. Перед глазами всплывали то разрисованное рунами тело Ульхта, то качался полупрозрачный висельник. А в ушах
