золотого шара покоился еще один – небольшой нефритовый шарик. На ушке, прикреплявшем подвеску к цепочке, было несколько знаков, подобных тем, что удалось обнаружить профессору в манускрипте. Как энциклопедически образованный и масштабно мыслящий ученый фон Штерн осмелился предположить, что переплетение золотых колец не что иное, как широты и меридианы, аналогичные тем, что используют теперь во всякой географической карте, а тем паче на глобусе…
Тут Прошкин, имевший не малый следственный опыт, хоть и испытывал пиетет перед ученостью Субботского, запротестовал, считая изложенные в двух разрозненных эпизодах фаты недостаточными для идентификации их участника как одного и того же лица. Ведь сам же Субботский сказал, что шифр в манускрипте был широко известным в средневековой Европе. Кто угодно мог им воспользоваться! Его горячо поддержал Баев, который со своей стороны вообще усомнился в существовании документов, основываясь на которых фон Штерн построил эту хлипкую теорию.
– Сомнительно что бы в начале четырнадцатого века изготовили такой объект – идеи о круглой земле не были особенно популярны в Европе времен треченто, а система широт и долгот, формирующих меридианальную сетку, вообще сложилась сравнительно недавно, – чуть более двухсот лет назад. Если эти, упомянутые вами документы действительно существовали, что помешало моему уважаемому дедушке опубликовать их для открытого научного обсуждения? Многие авторитетные ученые могли бы предоставить имеющиеся у них материалы, близкие к этой теме, – резонно отметил Александр Дмитриевич, – К чему такие героические усилия, предпринимаемые в гордом одиночестве? К чему такая таинственность? – и тут же лукаво добавил, – Прошкин, давайте поспорим на килограмм халвы, что Алексей Михайлович сейчас поведает нам третий эпизод, где при помощи этого медальона непременно будут искать клад!
Субботский насупился:
– Вы, Александр Дмитриевич, просто уже слышали эту историю или от самого Александра Августовича или от вашего папы…
– Не скрою, слышал, – пожал плечами Баев, – только от профессора Меркаева. Надеюсь, его авторитетности в вопросах сравнительного востоковедения вы оспаривать не будите? Так вот, он дедушкины географические концепции называет не иначе как научным волюнтаризмом, а теорию об «Источнике, дарующем бессмертие» или, как вы лично предпочитаете вольно переводить это словосочетание с санскрита – «Сокровища бессмертной силы», так и вообще приводит в качестве домашнего анекдота! А еще мне – как надеюсь и вам, известно – наиболее давние географические карты местности, известной как Московия, принадлежат Антонию Вид, и датируются не ранее чем 1542 годом. Да и то картой это назвать некоторое преувеличение – скорее рисунок местности с животными, деревьями и какими-то тропками… Говорить о существовании некоей применимой сегодня карты изготовленной в начале, или даже в середине четырнадцатого века – слишком вольное допущение!
– Конечно, господин Меркаев известен в научном мире Европы. Но авторитет его здесь, у нас, не так уж и бесспорен – ощетинился Субботский, – Он не марксист, даже не сторонник научного материализма! И вообще, он еще в двадцатом под каким-то предлогом уехал в Прагу, а теперь, поговаривают, в Геттингене буржуазную антропологию преподает… Я, удивляюсь, где вы могли от него непосредственно, что – то услышать!
– Для науки нет ни границ, ни национальностей! – упорствовал Баев.
Опасаясь, что научная дискуссия примет необратимый характер и перерастет в вульгарное рукоприкладство, Прошкин, совершено нейтральным голосом попросил Субботского сварить им всем кофе, потому, как у Леши, конечно же, получится лучше, чем у него самого.
Прошкин – сам по себе – не был способен на осознанную подлость с далеко идущими последствиями. Нет, он даже не был опытным интриганом, и всегда сокрушался, когда приходилось врать в интересах дела. Поэтому все, что произошло далее в течение этого знаменательного вечера можно объяснить только вмешательством Провидения.
Когда Леша возвращался в гостиную, вытянув перед собой руку с дымящимся в турке на длинной ручке кофе, Прошкин, без всякого осознанного умысла, незаметно сдвинул ногой лежавшую на полу ковровую дорожку (эту дорожку отжалел ему завхоз Управления Виктор Агеевич, еще в прошлом году). На дорожке образовалась небольшая складка, за которую Субботский зацепился носком и, конечно же, потерял равновесие. Турка покачнулась, скользнула, ее содержимое густой ароматной волной выплеснулось прямо на плечо Баева, огромным пятном расплывшись по шитой на заказ гимнастерке…
– Ой, простите, я не нарочно, – сконфузился
