– обрадовался Корнев, – Я ведь так сразу и сказал, что Феофана отравили, так же как и Баева. То есть дело было так – Баев взял у тебя машину и поехал в Прокопьевку, там о чем-то посудачил с многоумным старичком. Да только ничего хорошего из этого не вышло – обоих отравили. А что бы скрыть факт их встречи – Баева доставили домой, а затем, злоумышленник, воспользовавшись его формой, отогнал автомобиль на стоянку перед управлением…
На душе у Прошкина было скверно – он никогда не вводил руководство в заблуждение по существенным вопросам и сейчас сильно страдал, наблюдая как на этот раз, из-за недостатка информации, Корневу не удается своим привычно-дедуктивным методом выстроить ни одной из тех безупречных логических цепочек, которые всегда приводили Прошкина в восторг. Поэтому Николай Павлович рискнул сообщить начальнику максимум информации, который было возможно – в конце концов, мог же он умолчать кое о чем без всякого умысла? Например, в суете просто забыть про эти дурацкие сабли, что Баев ему принес – ведь он лично убедился, что в саблях нет ничего мистического, опасного или антисоветского! А папка с записями Деева – вещь сугубо частная и к делу никакого отношения не имеет!
Приняв такое решение, Прошкин конфузясь и краснея, сознался начальнику, что никто иной, как он сам – Прошкин – имел неосторожность нанести визит отцу Феофану в Прокопьевку, и мысленно попросив у покойного прощения за частичное искажение фактов, присовокупил – мол, у бывшего служителя культа было накануне видение. И привиделось отцу Феофану, что жизнь Александра Дмитриевича будет подвергаться угрозе до тех пор, пока этот достойный молодой человек не отправится в длительное и далекое путешествие…
От таких новостей Корнев плюхнулся прямо на сиденье автомобиля, раскраснелся и расстегнул верхнюю пуговицу на гимнастерке, отдышавшись, устало спросил:
– И что тебе Баев на такую новость выразил?
– Туманно высказался в том смысле, что он уже уехал из Москвы, сюда, в Н., а судьба его вовсе не изменилась к лучшему. Он в пророчества не верит, Владимир Митрованович, и в Прокопьевку ехать не стал бы из-за этого. Тем более бензина оставалось на донышке – ему до дома добраться едва хватило бы… Вон, – Прошкин постучал ногтем по приборной доске, – бак совершенно пустой!
Корнев погрузился в размышления, потом резко велел заправить машину, и вызвать Субботского – но не в Управление. Встреча была назначена через полтора часа в особняке фон Штерна.
Прошкин сидел за рулем и раскатывал по пыльным улицам с максимально возможной скоростью, а Корнев с серьезным видом щелкал секундомером и записывал минуты и километры в блокнот. Экспериментальный заезд подтверждал, что на этот раз дедукция не подвела Владимира Митрофановича. Действительно, Саше как раз хватило бы бензина, что бы доехать до дома фон Штерна, а затем вернуть автомобиль во двор управления. Для того, что бы доехать до собственного жилища у него уже не было топлива, а заправить машину ночью ему было попросту негде. Посоветовавшись еще раз, Корнев и Прошкин решились все – таки потревожить останки отца Феофана, и, направив на утверждение соответствующие документы, отправились в особняк фон Штерна, где их уже должен был дожидаться Субботский.
– Это, Владимир Митрофанович, самый форменный допрос напоминает, а никакую не дружескую беседу! Так вот время допроса людям хотя бы воды попить разрешают или сигарету выкурить! – возмущался Субботский. Уже несколько часов он общался с Корневым и Прошкиным, сидя в мрачноватой гостиной фон Штерна, и отвечал на удручающе однообразные вопросы о содержании недавнего разговора с Александром Дмитриевичем. По десять раз тыкал пальцем в одни и те же фотографии из бархатного альбома, перечислял фамилии и научные заслуги лиц на них изображенных, рассказывал, где и при каких обстоятельствах встречался с этими лицами, и конечно ж, многократно и на разные лады повторял легенду о золотом медальоне. Деликатно выпуская эпизод своего раннего знакомства с Баевым, Субботский всякий раз подчеркивал, что во время давешнего вечернего разговора Александр Дмитриевич решительно отрицал все возможные гипотезы о сокровищах или неких физико-геологических аномалиях, связанные с легендой о путешественнике, медальоне и тем более разработанной при помощи такого метафизического инструмента карте. По этой причине Субботский напрочь отвергал возможность того, что упомянутые медальон или карта могли хранится у Баева.
В конце концов, совершенно выведенный из себя этим разговором Корнев, упорно придерживавшийся версии, по которой Баева пытались убить и обокрали именно для того, что бы завладеть легендарным медальоном, раздраженно
