принялся отчитывать присутствующих:
– Николай, скажи-ка мне – что у нас в Управлении приходит с текущей работой? Вы по колхозникам отчитались?
– Угу, – утвердительно кивнул Прошкин.
– А по указникам?
За текущую работу Прошкин был спокоен и с гордостью отрапортовал:
– До пятнадцатого числа всю статистику сдали! Отчитались как положено! За три дня до установленного срока.
– А раз отчитались – так чего вы их до сих пор в Управлении держите? – возмутился Корнев.
Прошкин недоуменно развел руками:
– Так ведь указаний же не было никаких… куда же нам их девать…
– Вот и передал бы их Паникареву в область – пусть у него голова болит, куда их девать – раз тебе указаний нету! – несколько повысил голос Корнев, – А что замок в двадцать восьмой поменять тоже указания ждете? Моего слова, значит, уже не достаточно стало? Думаете, советское правительство специальное Постановление на эту тему издаст? Ну, хорошо, допустим, сейчас обошлось – а в дальнейшем? Где ты задержанных размещать собрался? На колени к себе сажать? Или может, в моем рабочем кабинете запирать будем? Как дети маленькие – за всем я лично следить вынужден! Арестовывать мы научились, отчеты писать мастера – а случись что серьезное – цепляемся за указания как за мамкин подол!
Товарищ Корнев был абсолютно прав, и Прошкин виновато потупился. Отчасти утешало то, что от руководства досталось и Баеву тоже:
– Александр Дмитриевич, вы бы постриглись – ей богу! Мирный человек при виде ваших локонов едва рассудком не повредился – вспомнил, и что было, и чего не было! Разве так можно – вы же сотрудник органов безопасности, а не прима в Пекинской опере!
Баев меланхолически намотал блестящую волнистую прядь на указательный палец:
– У меня, знаете ли, какая-то удивительная скорость роста волос. Мне Георгий Владимирович из научных целей стричься не велит…
– А что он вам велит – наш досточтимый лейб-медик? Орать на нивах? – при упоминании Борменталя Корнев совершенно вышел из себя, – Вот еще сеятель и хранитель на мою голову! То он немцев в Добровольческой Армии по пальцам пересчитал, то на дуэльном поединке ассистировал, хорошо хоть в Крестовых походах не участвовал, да Аскалон лично не штурмовал!
– Не Аскалон, – слова слетали с губ Прошкина сами собой – совершенно не зависимо от его воли и сознательного контроля, – Монсегюр… Монсегюр пал…
Прошкин ощутил, что его сознание начало расслаиваться, как коржи торта с монархическим названием «Наполеон», а легкий дымок от сигареты, который он принялся пристально разглядывать, пытаясь удержаться в ускользающем настоящем, стал стремительно темнеть, сгущаться, пока не превратился в плотную завесу гари от греческого огня и городского пожара, притащившую с собой не только мерзкие запахи, но и изнуряющий зной, полное безветрие, конское ржание и стальной скрежет древней бескомпромиссной битвы. Там, за клубами пепла и ужаса останавливала белизною солнечные лучи желанная и почти поверженная Дамиетта.
«Мон жуа Сен Дени!» – победные клики словно зависали в недвижной и плотной атмосфере и Он каждой мышцей, каждой телесной связкой ощущал, как еще секунду назад сам кричал так же, воспринимая щекочущие звуки чужой речи как родные и совершенно понятные, а его рука, заключенная в окованную железном перчатку, разила сарацин тяжеленным смертоносным мечем.
Секунду назад действительно все было именно так – но за эту секунду на его плечо опустилась чужая холодная и безжалостная сталь. Прискорбно, но длинную сияющую полосу направляла не злая воля неверных – нет! Меч обрушил на Него рыцарь в запыленном плаще, с перепачканным потом и копотью лицом, с всклокоченными редкими волосами и высоким чистым, сухощавый и грозный, отмеченный вычурным гербом и скрытым в причудливой вязи латинских букв девизом «Страж и покоритель», похожий на видение из мира теней. Его глаза разили стрелами ненависти сильнее меча, а голос был тих, но силен и отчетлив:
– Пади, как пал Монсегюр! – возгласил темный рыцарь и обрушил меч. Он – тот другой и совершенно не знакомый самому себе, Прошкин – попытался уклониться, что бы смягчить удар, но от этой обрушавшейся на него с неожиданной стороны силы стал терять равновесие и соскальзывать из седла.
Спрыгнуть с коня тоже стало уже невозможно – длинный, окованный полосами стали носок его обуви зацепился за плащ, нога запуталась в стремени, и падение приобрело угрожающую стремительность – шнурок закреплявший плащ на шее больно сдавливал горло, обещая скорое удушье. Он бросил повод в надежде разорвать предательски прочный шелк, или сорвать закреплявшую шнурок пряжку, и избавиться от облепившего его как саван плаща.
