Свет из тени

затащили в ту комнату, передо мной пристала худенькая высокая женщина, в белой рубашке, черной юбочки и туфлях, с распущенными алыми волосами. Она сидела за большим черным дубовым столом, с позолоченными ножками, и изучала какие-то бумаги, не обращая на нас не малейшего внимания. Закончив с бумагами и выругавшись себе под нос, она наконец подняла взор на нас. Ее рубиновые глаза изучили меня сверху донизу, причем не один раз, а после она завела разговор с тем бродягой. Единственное, что я помню из такого диалога, что моего похитителя звали толи Рукин толи Тукин, и что он якобы добыл для Хривальды, так звали ту женщину, самый лучший экземпляр какой только мог.
Потом я помню, что она как фурия выскочила из-за стола, быстрым шагом подошла к нему и влепила звонкую пощёчину, а после долго кричала. Накричавшись вдоволь, при этом перебрав весь морской жаргон, она вызвала того мужчину у входа, и он за шкирку выкинул бродягу за дверь. После того как мы остались наедине, она наконец вытащила тряпку из моего рта, расспросила кто я и как попала к нему в лапы. И вновь сыграла эта детская вера в добро, я рассказала, что да как, не забыв упомянуть о провалах в памяти. И на тот момент мне показалось, что я сделал все правильно. Она накормила меня, вымыла, одела, выделила комнату и впоследствии заботилась обо мне, но только лишь до моего четырнадцатого дня рождения.
После моего четырнадцатилетия меня начали выпускать в зал, но униформу не выдали, я должна была просто разносить напитки гостям “Дома любви мадам Хривальды”, но как не трудно догадаться, приходили сюда мужчины, да и женщины бывало, с не самыми обычными запросами и желаниями. В первый же день меня успело полопать три мужлана и две женщины, годившиеся мне в бабки, после того как их руки трогали меня там, где не следовала, я тут же побежала жаловаться свой начальнице, которую я начала считать своей новой мамой, и как оказалась зря. Когда я забежала в ее кабинет и в слезах начала рассказывать, что случилось, она, как и в тот раз разбирала бумаги и точно также не обратила на меня внимания, но после того как она закончила, произошло неожиданное. Она неспешным шагом подошла к двери, закрыла ее на ключ и развернувшись ко мне начала избивать меня. Била она меня долго и качественно, будто всю жизнь занималась кулачными боями, пока происходило избиение, она кричала мне, чтобы я не смела жаловаться, что обращаться к ней стоит “госпожа”, а если я еще раз зайду в ее кабинет без разрешения и стука, она отрежет мне пальцы на ногах.
Выйдя из кабинета, вся в крови и синяках, с заплывшим левым глазом, я пыталась бежать через единственную дверь, но моя попытка была прервана ударом в живот от охранника, который впоследствии вернул меня в комнату и запер там почти на неделю, без еды и воды.
Не буду утомлять вас своими шестью годами рабства, избиений и попытками меня изнасиловать, перейду сразу к своему двадцатому году жизни. Примерно через две недели после моего двадцатого дня рождения, наша госпожа, вызвала меня к себе. Говорила она долго и красивыми словами, но смысл был один, сегодня к ней из далека приедет ее старый и богатый знакомый алхимик и он пожелал чего-то нового и выбор пал на меня, как на самую невинную во всем коллективе. Так же она объяснила мне, что будет со мной, если вдруг Дуглас, а именно так его звали, останется недоволен. После полудня меня вновь позвали, но в этот раз в третью комнату.
Зайдя туда я увидела худого старика с обвисшей кожей, сидевшего в мягком кресле, он был бледный как мел и с плешью на голове, при этом одет был лишь в расстёгнутую рубашку и трусы, перед ним стоял небольшой столик, на котором располагалось не самое дешевое вино, один бокал и пара порезанных фруктов на закуску. Не успела я закрыть за собой дверь, как он тут же в грубой форме, обозвав меня неприличным словами, шепелявым голосом приказал садиться на кровать и раздеваться, ссылаясь на ограниченность его времени. Пока я трясущимися ногами добиралась до указанного места, он откупорил бутылку, наполнил бокал и залпом осушил. После третьего выпитого им неполного бокала, он опьянел до состояния ни стояния, глаза его забегали, а лицо приобрело хоть какой-то человеческий оттенок. А когда он обнаружил, что я так и сидела в своем рабочем купальнике, даже не пытаясь что-то снять, он озверел и накинулся на меня, с криками что я тварь и шлюха.
Он повалил меня и начал срывать с меня и так малочисленную одежду, при этом нанося мне увечья, но тут весь негатив, раздражение и боль накопленные за все года моего унижения в одно мгновение вылился наружу. Закричав как разъярённая банши, я начала царапать и бить ему лицо, разодрала нос, губу, даже попала по глазу и только тогда он отцепился от меня, забился в угол комнаты, спрятавшись за креслом, и начал реветь и кричать