Свет любви

сочетанию пламени и бледных тонов, казалась чистой и невинной.
— Мне холодно, — тихо пожаловалась она, и Брайан понял, что ей неловко стоять перед ним обнаженной. Обняв ее, Брайан попытался скрыть вспыхнувшее в его глазах желание.
— Я согрею тебя, — пообещал он и прильнул к ее губам в горячем, жадном поцелуе.
Элиза мгновенно вспомнила поцелуй в церкви. Казалось, ее губы тают, раздвигаются, впуская его влажный, бархатистый язык…
Теперь она испытывала то же самое. Слабость и блаженство растекались по телу, груди напряглись. Ее возбуждало прикосновение жестких волос на груди Брайана. Грудь его была такой широкой… Элиза прижала к ней ладони — но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы ощутить его кожу…
Он отступил, и Элизе показалось, что она сейчас упадет. Однако она не упала: Брайан протянул загорелую руку и коснулся ее полной груди. Элиза опустила ресницы, не в силах смотреть ему в глаза.
Ей вспомнился давний день у другого ручья. Она замерзла, но его руки словно жгли его. Огонь и вода, тепло и холод, и это прикосновение…
Оно обещало, что стоит Элизе шагнуть вперед, как ей откроется что-то бесконечно дорогое и желанное.
Сколько времени она боролась с ним? С той черной ночи, когда они встретились. Даже тогда она уловила это обещание, но грезила о Перси, а теперь…
Теперь она не могла даже вызвать в памяти его образ. Его имя вызывало у нее смущение. Воспоминания о Перси стали смутными и обрывочными.
Послышался тихий стон, и Элиза изумилась, поняв, что это застонала она сама. Она шагнула к Брайану, положила голову ему на плечо и обвила руками его шею. Она запуталась в рубашке, плавающей вокруг ее ног, и чуть не упала, и даже не заметила, когда Брайан поднял ее на руки и вынес из воды. Закрыв глаза, Элиза прижалась к нему. Она была очарована красотой утра и нежностью его ласк. Ее словно окутал волшебный туман, и казалось, что если она погрузится в этот туман, блаженство, разливающееся по ее телу, станет еще сильнее, и тогда…
Ее рубашка упала на берег, и Элиза обнаружила, что лежит на одеяле, согретом за часы ночного сна. Она открыла глаза. Высоко над ней, меж дубовых листьев, проглядывало утреннее небо нежного, теплого малинового оттенка. Ветер играл листвой, бросая пятна света и тени на лицо Элизы, и она зажмурилась. Она слышала, как Брайан снимает тяжелые сапоги, чулки, ощутила, как он ложится рядом. Он лежал на боку, опершись на локоть и прижимаясь к ней обнаженным телом.
Его пальцы, невесомые и нежные, коснулись ее щеки, прошлись до подбородка. Затем он дотронулся до ее шеи, и Элиза страстно пожелала такого же ласкающего прикосновения к груди. Он прикасался к ней легкими движениями, еле заметными, как ветер. Элиза с трудом сдерживалась.
Беспечно и неторопливо эта паутина движений опутывала ее. Элиза ощутила его руки на груди… они коснулись талии и заставили ее резко вздохнуть, когда дотянулись до живота. Он прошептал, склонившись к ней:
— Тебе больно?
— Нет…
Брайан улыбнулся, видя, как ее губы произносят это слово. До этого момента он почти боялся дотронуться до нее. Лежа на одеяле, согнув в колене ногу, она изумляла непорочностью своей наготы, выглядела такой чистой и невинной, что прикосновение к ней он считал почти святотатством. Окруженная золотистым облаком волос, с пляшущими по телу солнечными зайчиками, она казалась недосягаемой лесной нимфой-девственницей, небесным существом из неведомого Камелота.
Только сейчас он почувствовал себя насильником, а не в ту ночь, когда так беспечно овладел ею. Несмотря на тогдашнюю близость, эта женщина как-то ускользнула от него, в каком-то смысле сохранила свою невинность. Сегодня Брайан решил добиться большего. Он должен был получить ее целиком. Одержимость, возбуждавшая его с давно прошедшей ночи, не угасала: она росла, как грозовая туча, и он понимал, что не успокоится, пока не познает Элизу полностью и не сумеет удержать ее в руках.
Еле слышный шепот единственного слова преобразил ее. Красота не исчезла, как и совершенство невинности. Но ее губы слегка приоткрылись, она облизнула их кончиком языка, а упругие, высокие холмы ее белоснежных грудей стали приподниматься чаще, в такт дыханию. Он склонился над ней, пробуя на вкус долину между этими холмами, дразня плоть языком. Он провел влажную дорожку до соска, который приподнялся, уставившись в небо и дерзко розовея. Брайан почувствовал, как задрожала Элиза, и понял, что дрожит сам, впитывая сладость ее плоти, лаская ее языком и слегка прикусывая зубами, заставляя ее твердеть и напрягаться.
Тихое восклицание вырвалось из ее приоткрытых губ. Шепот, стон, плач — или, быть может, всего лишь ветер, охвативший его вихрем снаружи и изнутри.