Светящийся

писком бросится навстречу отцу, который в своем белом медицинском халате с развевающимися полами походил на большущее привидение, и часто его рубашка, вылезшая из брюк, приспущенных на большом животе, была испачкана кровью. Отец подхватывал его на руки и подбрасывал вверх с такой силой, что воздух свистел в ушах, и они оба в восторге кричали: «Поехали на лифте! Поехали на лифте!» А однажды отец по пьянке не удержал его, и Джеки перелетел через голову отца, шлепнувшись на пол за его спиной. Но бывали вечера, когда только мял и крутил его в руках, пока Джеки не начинал захлебываться от смеха и задыхаться от густых паров пива, исходящих от отца. Наконец отец, икая, опускал его на пол.
Из ослабевших рук Джека вывалилась пачка счетов и, порхнув в воздухе, лениво опустилась на пол. Его глаза, в которых еще стоял образ отца, сомкнулись. Сознание, как пачка счетов, как осенние кленовые листья, порхая отлетело прочь.
Такова была первая фаза его отношений с отцом. С возрастом он вдруг понял, что его братья и сестра Бекки ненавидят отца и что мать, тихая невзрачная женщина, редко повышавшая голос, терпела мужа только из-за своего католического воспитания. В те дни Джеку не казалось странным, что отец отвечал на любое возражение детей ударом кулака, и любовь к нему у Джека шла рука об руку со страхом, смешанным с восторгом от игры «Поехали на лифте», которая иной раз кончалась сокрушительным шлепком об пол, страхом перед тем, что добродушие отца обернется вдруг доброй оплеухой в воскресный день, когда он, как правило, бывал «под мухой». Став чуть старше, Джек подметил, что Брет никогда не приводит домой девушек, а Майк и Бекки — друзей.
Любовь окончательно растаяла в девятилетием возрасте, когда мать Джеки попала в больницу, потому что муж избил ее тростью, которой стал пользоваться после автомобильной аварии. Это была длинная толстая трость с золоченым набалдашником. Даже теперь, в полусне, Джек поежился, припоминая ее зловещий свист в воздухе и тяжелый шлепок, который она издавала при ударе о стену… или по телу. Он избил мать без всякой вины ее перед ним. Они сидели за ужином, трость стояла рядом со стулом отца. Был воскресный вечер последнего из трех его выходных дней, которые он, по обыкновению, провел, пьянствуя. Отец сидел во главе стола перед тарелкой с жареным цыпленком, бобами и картофельным пюре. Он сонно копался в тарелке. Но вдруг встрепенулся, глаза, прячущиеся в опухших веках, злобно сверкнули, обшаривая одного за другим членов семейства; вена, косо пересекавшая лоб, вздулась — дурной признак. Большая веснушчатая рука опустилась на набалдашник трости, поглаживая ее. Он буркнул что-то про кофе — до сих пор Джек уверен, что тот произнес слово «кофе». Мать открыла рот, чтобы ответить, и тут же свистящий удар трости обрушился прямо на ее лицо. Из носа хлынула кровь. Бекки вскрикнула. Мамины очки полетели в тарелку, трость поднялась и опустилась снова, на этот раз на голову, разбивая череп. Мама повалилась на пол, а отец, вскочив со стула, бросился, огибая стол, туда, где она лежала, оглушенная ударом. Он двигался с потешной для толстяка живостью, размахивая тростью. Его глаза злобно сверкали, челюсть дрожала, и говорил он почему-то при этом то, что говорил детям, когда наказывал их: «Вот тебе. Клянусь Христом, ты у меня получишь лекарство. Проклятый щенок. Сучий выродок. Иди прими свое лекарство». Трость опустилась на нее еще семь раз, прежде чем Брет и Майк оттащили его от тела матери и вырвали трость из рук. Джек
Маленький Джеки. Он был мальчиком теперь, дремавшим на пыльном раскладном стуле, пока за его спиной с ревом пылала топка.
хорошо запомнил, сколько ударов было нанесено матери, поскольку каждый удар оставил след в его памяти, как оставляет на камне след резец скульптора. Семь ударов — ни больше, ни меньше. Они с Бекки заливались слезами, глядя на мамины очки, лежавшие в тарелке с картофельным пюре — одно стекло треснуло и было залито подливой. Брет орал на отца, угрожая убить, если тот пошевелится, а отец повторял: «Проклятый щенок, сучье отродье. Верни мне трость, дай ее сюда!» Брет, размахивая тростью, кричал: «Да, да, я тебе дам ее, только пошевелись. Я дам тебе все, что хочешь, и еще добавлю!» Мама поднялась с пола, потрясенная — распухшее лицо кровоточило, — и тут произошло ужасное, вероятно, единственное, что Джек запомнил слово в слово на всю жизнь: «Дети, у кого газета? Ваш папа хочет почитать отдел юмора. А дождь еще идет?» — и она снова упала на колени, распущенные волосы закрыли ее вспухшее, окровавленное лицо. Майк, вызывая по телефону врача, мямлил что-то в трубку: не может ли врач прийти