Светящийся

и повернул вентиль на один оборот, другой, третий. Послышалось шипение пара дыхание дракона. Горячий тропический туман вырывался из-под котла, обволакивая Джека. Манометр исчез из вида, и на минуту ему показалось, что он опоздал: скрежет и грохот внутри котла усилились, последовали, один за другим, два резких удара.
Когда часть пара вышла, Джек увидел, что давление в котле опустилось до двухсот и продолжает падать. Струйки пара вокруг заплат на корпусе котла выбивались слабее. Затих и скрежет.
190—180–175. Теперь котел не взорвется. Давление снизилось до ста шестидесяти.
Его нашли мертвым у котла, его руки прикипели к вентилю, горячий пар ошпарил его насмерть.
Тяжело дыша, Джек отступил от котла. Взглянул на руки, увидел на ладонях волдыри. Черт с ними, с волдырями, подумал он и нервно рассмеялся. Он чуть не сдох, цепляясь за этот вентиль, и что еще хуже — чуть не погубил «Оверлук». Для него это был последний сокрушительный провал. Он провалился как учитель, как писатель, даже как пьяница. Но попасть в список неудачников еще и как смотрителю — это уж слишком!
Боже, как хочется выпить.
Давление остановилось на восьмидесяти фунтах на квадратный дюйм.
Морщась от боли в руках, он снова завернул вентиль пароотводного клапана. Но отныне за котлами нужен глаз да глаз, они серьезно ослаблены. Теперь пар нельзя поднимать выше ста. Придется им померзнуть.
Джек сорвал два волдыря — руки дергало, как больной зуб.
Выпивка — вот что ему сейчас требуется, она бы подбодрила его, — но во всем проклятом доме нет ничего, кроме кулинарного шерри. Выпивка была бы сейчас лучшим лекарством. Он выполнил свой долг перед отелем, теперь отель должен отплатить ему добром. Он вспомнил о бутылках, поблескивающих в сумерках бара.
Джек вынул платок, вытер губы и направился к лестнице. Всего один глоток. Только один, чтобы облегчить боль в руках.
Он послужил отелю, так пусть теперь «Оверлук» послужит ему. Так должно быть. Его шаги по ступеням были быстрыми и целеустремленными, точно у человека, вернувшегося с долгой и жестокой войны. Было 5.20 утра.

С приглушенным криком Денни очнулся от ужасного сна.
Был взрыв, пожар. «Оверлук» горел. Мама и он наблюдали за пожаром с газона перед парадным крыльцом. Мамочка сказала:
— Погляди-ка, Денни, на кустарник.
Он оглянулся и увидел, что все звери мертвы. Их листья пожухли и опали. Голые ветви просвечивали, как скелеты полуразложившихся трупов. Потом из парадных дверей вырвался папа, пылая, как факел. Его одежда была охвачена пламенем, кожа на лице — темного, зловещего оттенка — с каждым мгновением все больше чернела; волосы походили на горящий куст. И тогда Денни проснулся, чувствуя, что его горло перехватил страх, пальцы непроизвольно мяли простыню. Он оглянулся на мать — она спала на боку, закрывшись покрывалом Соломенные локоны упали на щеку. Она выглядела совсем ребенком. Нет, ее не разбудил его крик.
Он полежал, глядя в потолок, кошмар стал понемногу рассеиваться, но у него осталось странное чувство, что какая-то большая трагедия
Пожар? Взрыв!
была предотвращена буквально в последний момент. Он направил поисковый луч и нашел отца где-то на нижнем этаже. В холле. Денни усилил излучение, пытаясь добраться до мозга отца. Ничего хорошего. Папа думал о Дурном Поступке. Он думал:
хорошо бы выпить рюмочку, другую. Мне все равно, что солнце светит кому-то сквозь нок-реи, помнишь, мы так говорили друг другу, Эл, когда нам было все равно, что выпить: горького пива, шотландского виски с содовой или рома с кока-колой и так далее, и так далее? Одна выпивка для меня, другая для тебя, и марсиане высиживали десант где-то на земле — в Хьюстоне или Принстоне, безразлично.
УБИРАЙСЯ ИЗ ЕГО МОЗГА, МАЛЕНЬКИЙ ГАДЕНЫШ!
Денни сжался от страха, услышав голос, прозвучавший у него в голове, — глаза расширились, руки судорожно вцепились в простыню. Нет, это не был голос отца, а лишь подражание. Но этот голос Денни был уже хорошо знаком. Хриплый, звериный и все-таки с ноткой плоского юмора.
Кто там, так близко?