Свой круг

карточки статотчетности и пошел к прокурору. В приемной худая и томная завканцелярией Маргарита с густо подведенными глазами и жгучим черным локоном, лежащим полукольцом на меловой щеке, вручила мне свежую почту. У шефа сидел начальник райотдела, и я воспользовался паузой, чтобы просмотреть полученные бумаги. Среди них был акт строительной экспертизы, я не стал читать его, а сразу заглянул в заключение. Высокая двойная дверь резко распахнулась, и в приемную вышел грузный и шумный подполковник Молоков. — Кого я вижу! Здравствуй, Юра! — как всегда радостно удивился он, словно встретил вдруг близкого человека в самом неожиданном месте. Когда-то мне казалось, что столь бурное приветствие есть проявление открытого дружелюбного характера, и молодому следователю было лестно такое радушие. Узнав Молокова поближе, я обнаружил, что он человек далеко не простой, отнюдь не восторженный, с довольно тяжелым и крутым нравом. А роль компанейского, душа нараспашку, парня — неустранимый стереотип, выработанный двадцатью годами оперативного стажа: умение сходиться с людьми, располагая их к себе с первой минуты, является обязательным качеством хорошего сыщика. Не выпуская моей руки из широченной ладони и продолжая радостно улыбаться, Молоков отступал в угол, пока мы не оказались скрытыми от посторонних глаз за огромным металлическим шкафом с вещдоками. Я знал, что Молоков хочет сказать, но он был профессионалом и начал не с того. — По молкомбинату у нас появились интересные факты: оказывается, Игнатюк организовал в тарном цехе подпольный участок — штамповали крышки для консервирования! Васильцов выбивал жесть сверх фондов, непонятно пока, как списывали… В общем, свяжись с Грибовым. Грибов был начальником ОБХСС. — Хорошо, спасибо… Я отвечал механически, прокручивая последствия для дела от новых данных. Дополнительная документальная ревизия, очередное продление сроков следствия, выход на «левую» жесть… Это только то, что лежит на поверхности! — Да, кстати, совсем забыл! Выбрав подходящий момент, Молоков хлопнул себя по высокому, с залысинами, лбу. — Там, видно, Фролов чего-то недопонял, но он сказал, что ты не собираешься до конца месяца предъявлять обвинение Вершиковой… — Посмотрим. — Не оценив дипломатической гибкости собеседника, я толкнул высокую, обитую новеньким дерматином дверь и уже в затемненном тамбуре сообразил, что даже не попрощался с Молоковым — настолько он озаботил меня своим сообщением. Белов сидел, закопавшись в бумаги, и время от времени делал какие-то пометки большой синей ручкой. — Дело Тряпицына, Павел Порфирьевич, — ответил я на его вопросительный взгляд. — Хорошо, — Белов достал листок учета дел, находящихся в производстве следователей, и поставил птичку. — А что у вас с другими делами? Имейте в виду, по молкомбинату вскрылись новые факты, объем работы большой, надо расчищаться! — Акимов и Гоценко — окончено, подошью, составлю обвинительное… Сейчас вот поступила экспертиза по Перову… — Ну-ну, — оживился Белов. — И что там? Помню, он ссылался на плохой цемент. — Причина катастрофы в несоблюдении технологии кладки. Качество цемента нормальное… — Значит, его доводы опровергнуты… — Он задумчиво забарабанил пальцами по столу. — Да, теперь надо решать… — А что решать? Арестуйте — и под суд! — В голосе Белова появились резкие нотки. — Арестовать? — А чему вы удивляетесь? Преступление серьезное, повлекло тяжкие последствия! — Да жалко… У него ребенок маленький. Нарушение правил строительных работ — неосторожность… — Жа-а-лко, — протянул прокурор. — Вот эта наша жалость и приводит к уголовным делам. Его надо было давно с работы уволить, так нет, жалели! Старается, мол, и человек хороший. Так и взращивается безответственность и некомпетентность. Хороший человек — это не профессия. Расплодили «хороших людей»! И результаты налицо. А у погибшего, кстати, тоже дети, двое! Их вам не жалко? — Белов сделал короткую паузу и решительно рубанул ладонью воздух. — Предъявляйте обвинение и берите под стражу! Письменное указание давать нужно? — Нет. — Шеф опять был кругом прав. — Значит, с этим решено, до конца месяца пойдет в суд. — Белов сделал еще одну пометку. — А что с делом Вершиковой? Молоков жаловался, будто мудрите, отчетность им портите, раскрываемость снижаете… Я знал, что Молоков не жалуется, но шеф любил обострять ситуации. — …Разве мало оснований для предъявления обвинения? — Да вроде достаточно, — я пожал плечами. — Но с другой стороны свидетели ничего не видели, прямых улик нет, сама Вершикова дает путаные показания. Иногда мне кажется… В общем, не похоже, чтобы она просто так, без причины совершила убийство. — Э, Юрий Владимирович, признаться, такого от вас не ожидал, — с укором проговорил