Свой круг

кабинета. — А почему, собственно, вас должны освободить? Я сделал вид, что не замечаю злого тона и нескрываемой взвинченности собеседницы. — Потому что статья легкая, потому что призналась, потому что женщина, потому что не привлекалась, потому что не скроюсь никуда! — с ненавистью цедила Вершикова. — Все вами перечисленное — ложь, — холодно сказал я. — Кроме того, что вы женщина. Но это не основание для освобождения из-под стражи обвиняемой в тяжком преступлении. — Почему «в тяжком»? — настороженно перебила она. — А каким вы считаете умышленное убийство? — Неосторожное, при самозащите! — с надрывом выкрикнула Вершикова. — Я же рассказывала! — Ваш рассказ не подтверждается ни одним доказательством. Зато опровергается многими фактами. Я говорил сдержанно и спокойно, не поддаваясь эмоциям. — Где вы их набрали, факты-то? — скривилась обвиняемая. — Кто видел? Я и он, а те двое — наверху. Чего на пушку берете? — Вы книжки читаете? Ну хотя бы в кино ходите? Видели, как расследуют преступления? Сохранять вежливо-официальный тон удавалось с трудом. — Ну подумайте — неужели убийства, грабежи и прочие мерзости творят при свидетелях? Нет, скрываются, осторожничают, концы в воду прячут. И что? Удается избежать наказания? — Конечно, — презрительно усмехнулась она. — Дураки попадаются, а умные гуляют на свободе и плюют в потолок! — Это вас соседки по камере научили такой премудрости? — А хотя бы! Не все же такие растяпы, как я! — Значит, соседки ваши умные? — Еще бы! Ларка-управдом кого захочет вокруг пальца обведет. Да и другие девчонки. — Почему же они не гуляют на свободе и не плюют в потолок? Вершикова запнулась, но тут же оправилась. — Вы меня не путайте да на словах не подлавливайте, знаем эти штучки! Есть факты — выкладывайте, нет — нечего голову морочить! — Ну что же… — Я раскрыл дело. — Показания людей, хорошо знавших потерпевшего, его характеристики, моральный облик не подтверждают вашего заявления о нападении с его стороны… Вершикова слушала внимательно. — Судебно-медицинский эксперт исключает возможность неосторожности, несчастного случая… Поэтому ваше так называемое «признание» ровным счетом ничего не стоит. И я предлагаю рассказать правду! — Больше мне нечего рассказывать! Я молча смотрел на нее, и она не отводила взгляда, в котором отчетливо читался вызов. — Ну хорошо. Тогда объясните, пожалуйста, как вам удалось нанести такой удар? — Я положил на стол протокол допроса Кобульяна. Читала Вершикова долго, и на лице ее отражалась растерянность. — Ну, что скажете? Обвиняемая долго молчала. — Не знаю, не помню… Налетел с разбегу. А как все получилось, не могу сказать. — Придется проверять! Что такое следственный эксперимент, знаете? — Проверяйте, — упавшим голосом сказала она. Вершиковой было двадцать два года. Уроженка сельской местности, после окончания школы приехала в областной центр с мечтой поступить в училище искусств. Попытка окончилась неудачей, но домой она не вернулась — сняла угол на окраине и устроилась в парикмахерскую кассиром. Пять лет спустя в ней уже нельзя было узнать прежнюю скромную деревенскую девочку. Работала маникюршей, имела «своих» клиентов, обзавелась обширными связями. Жила на широкую ногу, переехала в изолированную квартиру в центре. Обилие и разнообразие нарядов в ее гардеробе явно не соответствовали скромной зарплате. Намек на разгадку такого феномена можно было найти в милицейских протоколах, где Вершикова неоднократно фигурировала под прозвищем Хипповая Мэри. Впервые она выступила в подобном качестве два года назад, пройдя вскользь по крупному делу о спекуляции. Часть товара сбывалась через парикмахерскую, и она тоже прикладывала к этому руку, но в незначительной мере, что помогло остаться свидетельницей и не угодить на скамью подсудимых. Но урок не пошел впрок. Вершикова продолжала вертеться в сфере «черного бизнеса»: штраф за мелкую спекуляцию, два предупреждения, уголовное дело, прекращенное за недостаточностью доказательств. Родители Вершиковой, простые работящие люди, потрясенные арестом дочери по подозрению в убийстве, объясняли подобное перерождение тлетворным влиянием городской жизни. «Никогда она такой не была, — говорил отец, горестно глядя запавшими покрасневшими глазами. — Чтобы жадность или там наряды. Никогда. Да и в городе тоже вначале все нормально. Мы с матерью часто приезжали, да она к нам ездила по воскресеньям. Жила как все. Хотела на портниху учиться, швейную машинку покупать. И вдруг будто отрезало. К нам наведываться перестала, мы приедем, ее никогда дома нет, порой и на работе не найдешь. И приходила поздно, иногда вовсе не ночевала. Это и вовсе стал, у нее парень в армии. Только и разговоров стало: платье достать, костюм, туфли. Что, носить нечего? Нет — шифоньер