Свой круг

оправе и белая норковая шапка. Марочникова и Вершикова, как ни пыжились, не шли с ней ни в какое сравнение. Однажды рассказал Галке, пооткровенничал, так она, дура, чуть в глотку не вцепилась… Мол, для тебя главное — золотые коронки на гнилых зубах да деньги. Мало тебе того, что есть? Да ты весь нафарширован бабками! Золотов довольно улыбнулся, поерзал на прохладной траве, перекатился на бок, устраиваясь поудобней, насколько это возможно на жесткой земле. Пустить пыль в глаза и создать нужное впечатление он умел! Однажды, сидя без копья, занял у папахена двести рублей, обменял на две коричневые купюры, вложил между ними девяносто восемь листиков журнальной бумаги такого же формата, оклеил выуженной из урны в кассовом зале банка бандеролькой, получилась тугая и внушительная «кукла», ни дать ни взять пачка «стольников»! Потом ходил утомленно-озабоченный, пояснял приятелям, мол, крупное дело наклеивается, невзначай перекладывал из кармана в карман толстую коричневую пачку в банковской упаковке, вздыхая: свободных денег нет, развлечься не на что… И встречал полное понимание — в кабаки водили, угощали, развлекали да рассказывали потом друг другу, как Золотов жалуется на бедность с десятью тысячами в кармане, вот, дескать, акула! А в действительности — ни денег, ни Дела, так, делишки. Но молва свою роль сыграла, когда случай и услужливый посредник свел Золотова с Суреном Шахназаровым, тот многозначительно присвистнул: слыхал, слыхал, ну и осторожный ты парень — слух про тебя идет, да никто не видел! С кем же ты дело имеешь? Он, дурачок, насмешки не распознал, захлопал крыльями, весь свой апломб в ход пустил. Туманно намекнул про межреспубликанские каналы, продал Шаху одну из четырех имевшихся монет, которые изредка показывал кому-нибудь для подтверждения своего богатства, — дескать, срочно наличные понадобились. И такими детскими штучками думал матерого волчину обмануть! Тот прикидывался, будто поверил, а сам забрасывал: «Жду посылку с приисков — песок, самородки, могу взять в долю. Твой пай — пять штук, через месяц вдвое обернется!» Кто откажется? А он надувал щеки, морщился: «Курьер сгорел, деньги пропали, сейчас не могу…» Сурен кивал понимающе. Интеллигентный, деловой человек. Такой же пристойный, как Калерия Эдуардовна, только с ней Золотов беседовал в тесной, пахнущей мылом подсобке, а с Шахом — в шикарном пункте скупки золота ювелирного магазина «Алмаз». И выглядел Шах более импозантно: отливающий синевой белый халат, толстая линза под жгуче-черной бровью, холодновато-корректный тон со сдатчиками, совсем другой с ним, уважаемым Валерием Федоровичем. «Сгорел? — сочувственно переспрашивал, цокал языком. — Давно? Ай, как неприятно! Далеко отсюда? Жалко курьера… Кто такой, я его не знаю? А шел к кому?» Доброжелательная заинтересованность обязательна в светской беседе. Но когда по дороге на дачу Шах свернул с привычной тропинки и повел в лес, будто позагорать у дальнего озера, Золотов вдруг ощутил смутное беспокойство. Вокруг не было привычных магазинных стен, успокаивающе-белого халата, респектабельной, напоминающей монокль линзы, и маячивший впереди Шах, с бесшумной звериной походкой и непонятной, пугающей устремленностью в самую чащу, где не было никакого озера, не походил уже на благочинного дельца — незнакомый человек, в облике которого угадывалось что-то давнее, забытое, неприятное. Исподволь зародилось предчувствие, что если этот чуть сутуловатый, но сильный и быстрый незнакомец обернется, то и лицо у него будет другим чужим и страшным. Золотов прогонял глупую мыслишку, но безуспешно, и с каждым шагом она не казалась такой уж глупой. Идущий впереди молча сел на поваленное дерево у края густо заросшего оврага, знакомым жестом приклеил к нижней губе сигарету, и Золотова будто по сердцу резануло: Ермолай! Угловато-ломаная линия спины и плеч, пренебрежительный наклон головы, манера не глядя кидать сигарету в угол рта. И овраг показался знакомым, даже как будто рассмотрел под густым кустарником полуистлевшую груду навитых на проржавевшие проволочные каркасы бумажных цветов, траурных лент с размазанными желтыми буквами и грубые листики из зеленого целлулоида. Когда зловещий незнакомец обернулся, Золотов чуть не вскрикнул, да спазм перехватил горло: конечно, не воскресший Ермолай сидел рядом со своим последним убежищем — Сурен, но другой, страшный, с ермолаевской нехорошей улыбкой и тяжелым пистолетом в нервно прыгающей руке! Даже сейчас, вспоминая, Золотов ощутил холодок под сердцем, а тогда… Отнялись руки и ноги, пропала речь, вылетели все мысли из головы, кроме одной: «Не может быть, только не со мной». — Что же ты, Валера, хочешь деньги иметь и ничего не делать? — укоризненно спросил Сурен.