с младенцем, придвинула стул и начала кормить их проголодавшееся чадо. — Ты настоящий поросенок, — нежно пожурила она младенца, когда он мгновенно, гораздо быстрее, чем она готовила, проглотил последнюю ложку каши. Передав миску Себастьену, она подхватила сына и пересела на другой стул. Потом взяла бутылочку, попробовала, не горячо ли, и поспешно засунула ребенку в ротик, прежде чем тот снова разразился воплями.
Подняв глаза, она неловко улыбнулась Себастьену. Он угрюмо улыбнулся в ответ.
— Я здесь все уберу, ладно?
— Да, пожалуйста.
Он наклонился, принялся складывать полотенце, чему-то усмехаясь. Потом унес его вместе с тазиком на кухню. Вернувшись, Себастьен аккуратно положил крем и пакет ваты в коробку и закрыл крышку. А Джеллис не сводила с него глаз, смотрела, как он двигался, прикасался к вещам. Он все проделывал точно так же и до того, как уехал.
— Тебе принести что-нибудь?
— Что? О, извини. Может, чашку какао? — с надеждой спросила она, и он послушно отправился на кухню.
Она расслабленно вздохнула и, откинувшись на спинку стула, начала молиться, чтобы Бог послал ей силы. «Но прислушивается ли Господь к отчаявшимся?»
Вернулся Себастьен, и с ним вновь пришла напряженность. Он поставил какао на кофейный столик возле нее, сам сел напротив и вытянул перед собой свои длинные ноги. «Знакомая поза. О Боже, до чего знакомая поза! Если бы все было в порядке, я села бы к нему на колени вместе с ребенком и кормила бы его, сидя на коленях у мужа. А может, я бы и сама кормила его грудью». Но после того, как Себастьен уехал, у нее пропало молоко. «Это из-за стресса и переживаний», — сказал тогда доктор.
Проглотив ком в горле, Джеллис посмотрела на сына и нежно погладила его по темным волосикам.
— Он красивый, правда? — тихо спросила она.
— Да. У него твои глаза. Но меня немного смущает, что нас обоих зовут Себастьен, — негромко заметил он.
— Да. Мы назвали его Себастьен-младший.
— Вот как? Хотел бы я все стереть из памяти, Джеллис. Ведь потерять память — это так удобно.
— Я не сомневаюсь, что ты потерял память, Себастьен.
— Я знаю. — Он вздохнул и спросил: — А как часто ты должна кормить его?
— Он ест столько же раз, сколько я, кроме того, еще пьет на ночь молоко — где-то около одиннадцати. Потом обычно спит до шести утpa, — подчеркнула она. — Сегодня мы немного выбились из колеи. Утром он проснулся в четыре, поэтому ел раньше, чем обычно. Все немного сместилось, — невразумительно добавила она. Себастьен кивнул.
— Может, тебе неприятно, что я расспрашиваю? Видишь ли, мне нужно во всем разобраться. Это странно, потому что я и так должен был бы обо всем знать.
— Да. А ты не сердишься, что я тебе не сказала? — нерешительно спросила она.
— На тебя — нет. Я просто все время думаю, что… — Он замолчал и, упершись локтями в колени, оглядел небольшую комнату, посмотрел на швейную машину в углу, на портьеры на окне.
— Вот такие занавески ты шьешь?
— Да. И еще наволочки для подушек, и сами подушки. Ничего особенного, но… — «Прекрати свою болтовню, Джеллис, — упрекнула она себя. — Его совершенно не интересуют твои домашние дела».
— Они такие красивые. А почему у тебя нет рождественской елки?
— Ну, потому что я… — Как ему сказать, что без него елка не имеет никакого значения? — У меня не было времени, — смущенно промолвила она.
Они еще сконфуженно помолчали, а потом Себастьен спросил:
— А мы отмечали Рождество, Джеллис?
— Да, — тихо сказала она.
— Расскажи мне. Что было в прошлом году? У нас была елка? Украшения?
— Да, ты сказал… Это был наш первый Сочельник, — тихо начала вспоминать она, глядя на их сына. — Елка была огромная… — Со слабой улыбкой она вспомнила, как они пытались затащить ее в парадную дверь. Она посмотрела на мужа, и лицо ее смягчилось. — Это была великолепная елка, Себастьен. Мы с трудом занесли ее в холл, царапая побелку, поставили в углу возле окна, а ты потратил целое состояние на игрушки и мишуру. — «И такое же состояние он потратил на подарки для меня и моих родителей». — Было так хорошо, — вспоминала она, картины прошлогоднего Рождества отчетливо представали перед нею. — Такое счастливое время. Приехали папа с мамой. У нас было так много приглашений на Рождество — в рестораны, бары, а потом ты пригласил много гостей к нам, на рождественский обед, — улыбнулась она.
— И они приехали?
— Ну конечно. Тебя все очень любили.
— А тебя, Джеллис? Тебя разве не любили?
Она забавно пожала плечами.
— Надеюсь, да.
— А я готовил обед?
— Да. Ты разрезал индейку. На нас были шутовские колпаки. Мы страшно много пили. И смеялись.
— А в этом году елки нет, и нет гирлянд
