ни деньги, ни положение. У тебя была щедрая душа. Когда у Мари заболела мать и ей стало трудно одной управляться в магазине, ты, не задумываясь, предложила ей свою помощь. Ты ведь даже не совсем хорошо говорила по-французски. Те люди, которых я знал прежде, никогда бы не сделали этого. И чем дольше я узнавал тебя, тем труднее становилось мне от тебя отказаться. Пытался представить себе жизнь без тебя и не смог. Мы с Натали никогда не были любовниками, Джеллис. Ни до нашей свадьбы, ни после нее. Даю тебе слово. Ты веришь мне?
— Да, — прошептала она.
— И я не могу простить и не прощу ее за то, что она пыталась сделать, — угрюмо сказал он. — За то, что она обидела тебя. Обидеть меня — это одно. Но задеть тебя — совершено другое.
— Да. Так значит, это она отправила ту записку?
— Да. Больше некому.
— Но чего она добивалась? — удивленно спросила Джеллис. — Она ведь не знала, что ты вернешься. И не знала, что ты уехал в Южную Америку! А если ты вернулся…
— Она посеяла раздор, — мрачно заявил он. — Вызвала беду.
— Какая же она мстительная, — пробормотала Джеллис.
— Да. Убедила себя, что я предал ее, и решила наказать меня. И преуспела в этом, — тихо добавил Себастьен. Он повернулся, тревожно посмотрел на нее и спросил: — Неужели уже слишком поздно?
— Слишком поздно?
— Для нас. Я люблю тебя, — просто сказал он. — Так люблю тебя, что испытываю даже физическую боль. Теперь, когда вспомнил тебя, я смотрю на тебя и не могу понять, как вообще мог все забыть. То, как ты прикасаешься к разным вещам, как ты двигаешься, твою улыбку, твое изящество, твое… благородство.
Джеллис с трудом проглотила ком в горле, присела на краешек дивана, обняла его и притянула к себе его голову.
— Я тоже люблю тебя. — «Но еще не все сказано. Не все решено». — А ты все вспомнил? — тихо спросила она. — Ты помнишь, как просил меня выйти за тебя замуж? Что мы испытывали друг к другу?
— Да. Я все помню. И мне так больно. Больно, что четыре месяца жизни безвозвратно утеряны. Что тебе приходилось как-то справляться одной. Что все мои поступки приносили тебе боль.
Нежно коснувшись пальцами его лица и грустно глядя на него, она тихо сказала:
— Я любила тебя, Себастьен. Так сильно любила…
— Любила? — спросил он, оборачиваясь к ней.
— И сейчас люблю. Для меня просто видеть тебя, чувствовать, что ты рядом, входить в комнату, в которой ты, — все равно, что заново влюбляться в тебя. Каждый раз заново. Но тогда у меня не было страха. Он появился сейчас. Теперь, после той аварии, во мне появилось ощущение хрупкости всей нашей жизни.
— Но не из-за Дэвида? — удивленно спросил Себастьен. — Ты утратила одного любимого, но не боялась потерять другого?
— Нет, — порывисто возразила она. — Я не боялась. Мне казалось, наши жизни были словно заколдованы. Это звучит глупо, но я так чувствовала.
— Но теперь?
— Теперь не так, — мрачно ответила она. — Теперь я ценю каждый миг, наслаждаюсь им. Ты оставил меня совсем без защиты, Себастьен. Без тебя я пропаду. Меня это страшит. А эту прошедшую неделю, — тихо продолжала она, — эти несколько дней во Франции… Я хотела тебя и почти ненавидела. Мне было так тяжело, я так устала, так измучилась. Мы пережили с тобой величайшую любовь в мире, и мне казалось несправедливым, что она закончится потому, что ты не помнишь, как мы любили друг друга. Эти последние четыре месяца изменили нас обоих, но я не стала меньше любить тебя, просто переживаю за тебя. Я страстно мечтаю вернуть все как было. Но у нас впереди долгая жизнь, не так ли?
— Да. И мне нужна ты, — глухо произнес он. Он посадил ее к себе на колени и прижал крепко-крепко. Джеллис положила голову ему на плечо, прижалась к нему, а Себастьен обвел взглядом комнату — поглядел на елку, на детскую коляску, на огонь в камине. «Я едва не потерял все это». Из радиоприемника доносилась веселая песня, но они почти не слышали ее и лишь отметили, когда она закончилась. — Какое спокойное в этом году Рождество, — пробормотал Себастьен. — Только мы втроем.
— Да. Только мы втроем. — Джеллис подняла голову и посмотрела на него, на это дорогое лицо, посмотрела в его зеленые с карими искорками глаза, в которых было столько любви и печали, и улыбнулась робкой, застенчивой улыбкой. — Я люблю тебя, — хрипло прошептала она.
— А я тебя.
— А завтра… — Она замолчала и, потрясенная, широко раскрыла глаза. — Мы же не купили индейку!
— Что?
— Мы не купили индейку! — настойчиво повторила она.
Себастьен поглядел на нее, потом взглянул на часы.
— Когда закрываются магазины?
— Не знаю. — Она торопливо выбежала в холл, схватила ботинки и начала натягивать их.
— Что ты делаешь? — из-за спины раздался голос Себастьена. —
