Когда я узнала, что моя книга будет называться «Танцы с ментами», я возмутилась и стала объяснять, что сам работник милиции имеет право обзывать себя как угодно – «мент поганый», «мент обреченный» и т. п. А я работник прокуратуры, и героиня моя – работник прокуратуры, поэтому слово «мент» на обложке моей книги будет выглядеть по меньшей мере неэтично. Я сопротивлялась как могла. Но мое дилетантское мнение было побеждено железной волей профессионалов от книгоиздания. Поэтому мне остается только принести свои извинения работникам милиции, к которым я отношусь с величайшим уважением и никогда не называю их ментами (хотя, признаюсь, танцевала).
Авторы: Топильская Елена Валентиновна
на нем было бы невредно. Слава Богу, девочки из канцелярии морга любезно сообщили мне по телефону, что эксперт Панов только-только приступил к процедуре, и если я потороплюсь, то могу еще застать кульминацию.
Выяснив, что прокуратурская машина под парами, я схватила в охапку своего стажера, и мы помчались в морг. Стажер переживал, что никогда еще там не был, и спрашивал, не будет ли ему там плохо.
Я его успокаивала рассказами о том, как в секционной стало плохо здоровому майору из главка, он упал прямо у дверей, но никто при этом не считал, что опозорена милиция; как я однажды поскользнулась в коридоре и чуть не свалилась на каталку с гнилой старушкой; как эксперты шутят, что в столовой морга свежее мясо никогда не переведется…
Перед дверью, ведущей непосредственно к Аиду, Стаc покосился на меня и набрал в легкие воздуха, явно намереваясь не выдыхать до конца нашего пребывания там.
– Спокойствие, – подбодрила я его, – научно доказано, что человек за три минуты полностью адаптируется к любому запаху, приятному или неприятному, даже к запаху керосина.
Он жалобно посмотрел на меня, но так и не выдохнул. И мы вошли в коридор. Я заглянула в канцелярию, уточнила, где Панов кромсает наш объект, и потащила Стаса к «гнилой» секционной, на отшибе танатологического отделения, где вскрывали трупы не первой свежести, по дороге то и дело раскланиваясь и обмениваясь приветствиями со старыми друзьями в белых и зеленых халатах, залитых кровью и запятнанных формалином, а кое-кто норовил и обнять вывернутыми, чтобы не запачкать, руками в резиновых перчатках.
– Мария Сергеевна, – дернул меня за руку Стаc, – смотрите, какой гнилой труп: губы аж лиловые! А почему он не раздулся? Я читал, что они распухают. Поздние трупные явления…
– Молодец, Стасик, – восхитилась я, – ты уже освоился, покойников разглядываешь! Он не раздулся, потому что не гнилой.
– Как не гнилой? А почему почернел?
– Он почернел еще при жизни. Это негр, просто здесь свет тусклый…
В «гнилой» секционной толстый, но милый Панов (это он сам про себя так говорит: «Я толстый, но милый») потрошил то, что осталось от чернореченского бандита Анатолия Шермушенко.
– Привет, Мария! – пробормотал он, подняв на мгновение глаза и снова уткнувшись в разрезанное тело. – Давненько, давненько… А кто это у тебя на буксире? Твоя креатура?
– Моя… Познакомься, Боренька, это наш новый следователь, прошу любить и жаловать.
Я закрывала нос платочком: в «гнилой» секционной я вопреки науке не могу адаптироваться к запаху даже за несколько часов. Как-то мы с Борей проторчали здесь три часа, пока он обследовал каждый квадратный сантиметр тела, мягкие ткани которого расползались под руками, и я все три часа дышала через мохеровый шарф, в результате чего у меня вокруг носа образовалось раздражение, но так я и не привыкла к запаху, а вот Боря-то никаких шарфов к носу не прикладывал и все время со мной трепался, комментируя процесс вскрытия. Мы с ним, конечно, вспомнили «Молчание ягнят», где коронер с агентами ФБР перед такой же процедурой культурненько закладывают в нос специальные тампончики и не испытывают никакого дискомфорта; но известно – что русскому здорово, то немцу смерть, наши люди и без тампончиков не помрут…
– Нате, ребятки, вам пульку, – пропыхтел Панов, уже успевший распилить череп, – берегите. А больше ничего интересного нету. Правда, Мария, ничего, ни гематомочек, ни резаных, ни черепно-мозговой. Потроха отдам на гистологию и на химию, на наркотики и отравляющие; звони, чего узнаю – все скажу. Пулечка «пээмовская», судя по всему; я ее сполоснул. Когда височек-то размыл, на нем обнаружил штанцмарку; правда, там, где звери не съели; поняла, что это значит?
– Ты поучи свою жену щи варить, – шутливо обиделась я.
– А молодой человек понял? Объясни ему.
– Значит, в упор стреляли, да, Боря?
– Да, Мария. Кстати, о жене. Ты с моей женой в субботу дежуришь; береги ее, работать не заставляй.
– С Наташей? Вот здорово! Спасибо, Боря, за хорошую новость.
Стас под моим чутким руководством быстренько накропал протокол выемки пули, мы сунули его на подпись двум санитарам-понятым и отбыли восвояси, правда, уже не на машине, потому что прокуратурский водитель свой рабочий день закончил. По дороге я спросила Стаса, приходившего в себя после первого визита в царство мертвых, не хочет ли он со мной подежурить в субботу. Он запрыгал от радости. Я объяснила Стасу, что помимо дежурств по району в рабочее время все следователи раз в месяц дежурят еще и по городу, с шести вечера до девяти утра, а по выходным – в две смены: с девяти до двадцати одного, а потом до утра.
– Мария Сергеевна, а почему вы дежурите
