Когда я узнала, что моя книга будет называться «Танцы с ментами», я возмутилась и стала объяснять, что сам работник милиции имеет право обзывать себя как угодно – «мент поганый», «мент обреченный» и т. п. А я работник прокуратуры, и героиня моя – работник прокуратуры, поэтому слово «мент» на обложке моей книги будет выглядеть по меньшей мере неэтично. Я сопротивлялась как могла. Но мое дилетантское мнение было побеждено железной волей профессионалов от книгоиздания. Поэтому мне остается только принести свои извинения работникам милиции, к которым я отношусь с величайшим уважением и никогда не называю их ментами (хотя, признаюсь, танцевала).
Авторы: Топильская Елена Валентиновна
когда он побежал за ними со словами: «Документы хоть отдайте!» – «Какие тебе документы?» – спросили злодеи. «Удостоверение адвокатское…» – «Так ты что – адвокат?! Что ж ты раньше не сказал?!» И ему не только вернули адвокатское удостоверение и деньги, но в качестве возмещения морального ущерба остановили такси и велели водителю довезти его до дома «за счет фирмы», а в багажник загрузили ящик шампанского и коробку фруктов. Вот такое было уважение к профессии!
Прошел всего год, и я кардинально пересмотрела свои взгляды на этот вопрос. Если адвокат берет у клиента деньги и подробно ему рассказывает, кому и как он будет давать взятки, или, еще пуще, обсуждает с клиентом, как свидетелей заставить отказаться от показаний, – то это уже не адвокат, а соучастник. На адвоката, может, рука и не поднимется, а на подельника – отчего ж…
Каневский со мной согласился в том, что многое сейчас он уже не возьмется оценивать однозначно. И рассказал, как, уйдя из следственной части (а был он весьма незаурядным следователем, умным и грамотным), пришел в коллегию стажироваться, и его наставником стал господин Балованов.
– Сижу я рядом с наставником в консультации, на приеме, и приходят люди, которые говорят, что надо освободить из-под стражи клиента, обвиняемого в убийстве при отягчающих обстоятельствах.
Я взвесил возможности, пришел к выводу, как опытный следователь, что они равны нулю, и так и сказал гражданам, мол, это невозможно; по сто второй статье ни один суд меру пресечения не изменит, и никто за такое поручение не возьмется. А сидящий рядом Балованов тут же говорит: отчего же, я готов взяться. Пять тысяч долларов – и клиент на свободе. Я, признаться, подумал про коллегу: во впаривает! Хочет деньги снять, а потом будет ссылаться на объективные обстоятельства. Одному такому уже голову проломили: денег набрал, а потом стал от клиентов прятаться…
Поэтому я, мыслящий следственными категориями, гну свое: это невозможно. А Балованов свое: пять «тонн» – и клиент на свободе. И что ты думаешь? Суд изменил человеку меру пресечения, он, естественно, тут же скрылся; наших клиентов – его соучастников – давно уже осудили, а тот все бегает. Но не в кандалах. Поговорил я некоторое время спустя с судьей, который его освободил. К тому времени я его уже узнал получше, понял, что он взятки берет, и он, впрочем, в дружеской компании этого особо не скрывал. Хотя, естественно, и не афишировал.
И вот до разговора с ним я все думал: как же это, должно быть, страшно – брать взятки! Как жить с таким грузом на душе, в вечном страхе, что вот-вот все раскроется, придут арестовывать… А как детям в глаза смотреть, что говорить будут…
А человек, как оказалось, живет в ладу с самим собой, в полной гармонии! Я, говорит, помогаю людям. И вполне естественно, что меня за это вознаграждают. Вот, говорит, квартира у меня отделана по евростандарту; милиция нарубила дров, дело сляпала, а я вынес правосудный приговор; и вполне естественно, что люди остались благодарны…
Но Пал Палыч, насколько мне известно, считает ниже своего достоинства бегать как халдей, купюры отсчитывать должностным лицам.
И я взялась за телефонную трубку. Определенно, когда-нибудь мои коллеги скинутся со своей скудной зарплаты и поставят памятник из чистого золота в виде огромного телефонного аппарата. И на нем будет написано: «Божеству по имени Телефон – благодарные следователи»…
Насколько я помнила, как раз в это время у Пал Палыча по графику прием в консультации, и память меня не подвела. Он как раз и снял трубку. После краткого обмена любезностями я спросила о Бесове, и Андреев воодушевился, узнав, что дело у меня.
– Что-то там не то, Мария Сергеевна, мое сердце просто чует, что там какая-то подстава. Мне ведь всех материалов дела не дали посмотреть, могу только догадываться, что у обвинения не все гладко. Не могу понять одного: кто так подставил моего клиента?
– Пал Палыч, а про записку что-нибудь вам известно?
– Известно только то, что записку передал ему адвокат Балованов и что ее действительно писали родители. Я уж их терзал-терзал: кто вас надоумил такое написать? Они говорят – оперативник, который сына забрал, потом приехал и сказал, что выполнил указание следователя, Сережу задержал, но верит ему, что он не убивал, и предложил им поговорить с Наташей; это девушка Сережина, мол, она что-то знает, что может сыну помочь; они, конечно, их связь не одобряли, Сережа ведь женат, но вроде бы с Наташей он уже полгода не встречался… В общем, родители поговорили с Наташей, и та им рассказала про Москву и фотографию отдала, где они с Сережей на Красной площади. А оперативник и подсказал, мол, напишите записку, я Сереже передам, и спросил, какого адвоката они наняли.
