Танцы с ментами

провести напильником, как рисунок следа удара меняется. И на ржавчинку в стволе посмотрим: может, туда вату мокрую пихали, есть умельцы, а коррозия изменила очертания полей нарезов.
Эксперт ловко разобрал оружие, осмотрел, чем-то смазал, протер лоскутком…
– Нет, Машенька, к сожалению, ничем не порадую. Но обещаю еще посмотреть повнимательнее, может, придумаю что-нибудь. Ну, не расстраивайтесь; беда с этими женщинами!
Он достал из кармана огромный накрахмаленный платок и натуральным образом утер мне нос, поскольку слезу я все-таки пустила.
– Молодой человек, забирайте вашу слабонервную даму, может, ей стопочку налить для успокоения нервов?
– Нет, – выкрикнула я. – Спасибо, мы пошли.
Когда мы вышли на улицу, я вздохнула:
– Жаль, красивая была версия.
– Ну, Машка, ты даешь! – укоризненно сказал мне Синцов. – Вот уж не ожидал от «железной леди» слез и соплей. Нет, правда, я и представить себе не мог, что ты можешь расплакаться из-за отрицательной экспертизы!
– Могу. Я вообще плакса.
– Ой, не смеши меня. Видел бы кто, как правовая экстремистка слезы льет!
– Хочу и плачу, кому это мешает?
– Нет, даже забавно… Ну поехали, противоречивая ты моя, надо узнать, как там дела у Стаса.

– Задержал? – строго спросила я стажера.
– Задержал. Только у меня большие сомнения, что он убийца.
– Естественно, у меня тоже.
– А уж у меня-то какие сомнения! – добавил Андрей. – Только знаете что, друзья: пусть этот несчастный посидит хоть три дня, и вообще чем дольше они считают, что мы верим в эту сказочку, тем лучше. Что-то мне неспокойно на душе. Хоть я вас из ЦАБа выкрал, все равно волнуюсь. Мы имеем дело с опасными субъектами, которым нечего терять.
– Андрей, ну что ты говоришь! По-моему, ничего нам не угрожает, кроме неприятных эмоций оттого, что мы под колпаком.
– Да? А по-моему, эти люди уже дошли до края.
– Ты что, не знаешь, что следователей не убивают? Какой смысл, следователь лицо заменяемое: одного убьешь, другому дело дадут. А потом, ты что, не видишь, что в наше время не надо никого убивать? Достаточно дело забрать из производства, и все. Можно в город – там все вопросы решаются как надо, а еще лучше в Генеральную, по крайней мере я у Генерального прокурора уже спросить ничего не могу. И знаешь, у меня такое впечатление, что Горчакова от нас неспроста убрали. Ты же хотел, чтобы я дело Шермушенко ему отдала, переговоры вел об этом? Им это не понравилось.
– Тогда получается, что у них марионетки в городской прокуратуре? – предположил Стас.
– Я этому не удивлюсь, – мрачно сказал Синцов. – А куда ты его опустил? – спросил он стажера. – В изолятор ГУВД или в районный?
– В главковский, – ответил Стас. – Там все было готово к приему, как мне сказали. Мне Горюнов обещал отзвониться, как только будет результат.
«Интересно, знает Стас о моих отношениях с Горюновым или нет», – подумала я. Вот к нему-то есть все основания поревновать, а не к Синцову…
Стасу отзвонился не Горюнов, а старый мой знакомый оперативник из главка, который занимался камерной работой. Ему я доверяла как себе.
Он сообщил Стасу, что азербайджанец в камере рассказывает, что убил девчонку, дочку мента, знал о том, что она дочка мента, так надо было. Потом взял кольцо, деньги из сумочки и ушел.
– По-моему, это бред, – сказал Стас. – Я не верю, что этот Диамат, или как его там, – убийца. Тут что-то не так.
Я взяла трубку и перезвонила оперативнику, который принес эту весть.
– Маша, сам ничего не понимаю, – признался он. – Ерунда какая-то получается, но агент надежный с ним работает. Похоже, он действительно берет убийство.
– Стас, может, тебе еще раз его допросить? Поехали, допросим, – предложила я.
И мы поехали и допросили его еще раз… Ничего! Как стоял Сабиров на своем, так и стоял. Не убивал он.
Когда мы со Стасом вышли из ИВС, он пожал плечами:
– Не знаю, даже если бы ты мне сказала, что он убийца, я бы не поверил. Но по камере-то идет информация…
– Неужели довелось на старости лет повоевать с достойным противником? С разведчиками, – мечтательно сказала я. – Скажите, пожалуйста, вы бы поверили, если бы он признался на допросе?
– Нет, – уверенно сказали мужчины в один голос.
– Я бы подумал, что на него надавили, – сказал Стас. – Или купили.
– А у нас какая ситуация: на допросе он все отрицает, а в камере признает. Видишь, Стас, ты засомневался: сам говоришь, информация по камере идет, и не учитывать ее ты не можешь. Мальчики, нам очень повезло: мы имеем дело с тонким противником.
– Но я не понимаю, зачем такие ухищрения?