Таящийся ужас 2

а мальчик в это время увлеченно переделывал ящик из-под апельсинов, конструируя из него клетку для недавно пойманного ужа. Начинало смеркаться, и он зажег свет, работая все с той же самозабвенной увлеченностью, которой стали отличаться все его действия в периоды одиночества. Лампочка была довольно слабая, и мальчику пришлось низко наклониться, состругивая излишки дерева неловко зажатой в руке стамеской. Неожиданно лезвие соскочило, на левой руке показалась кровь, а все тело пронзила острая боль. Стамеска свалилась на пол, а Мэрвин кинулся прочь из сарая, громко крича от боли и потрясения. Он стал пробираться через сад к дому, часто спотыкаясь и не переставая плакать; рука плетью свисала вдоль тела, кровь капала на землю. Наконец добравшись до дома, он кинулся наверх — к родителям. Его окружала темнота.
— Мамочка! Папочка! Я порезался! — кричал он, но так и не услышал никакого ответа. Ребенок немного подождал, перевел дыхание и почти успокоился, охваченный изумлением оттого, что родители не спешат к нему на помощь. Потом он позвал еще раз, но ответа опять не дождался. Тогда он стал рыскать по дому, заглядывая в каждую комнату и не переставая звать мать и отца. В конце концов Мэрвин вбежал в свою спальню и, содрогаясь от душивших его рыданий, повалился на кровать. Его правая, неповрежденная рука судорожно вцепилась в покрывало, да так, что побелели суставы пальцев. Не в силах больше плакать, он немного успокоился, продолжая с шумом всхлипывать, глотая воздух и пытаясь справиться с собой.
Борясь с болью и охватившим его потрясением, мальчик сжал зубы и, набравшись смелости, посмотрел на раненое запястье. Каким-то чудом он не задел артерию, но из раны продолжала течь кровь, и боль пронизывала всю руку. Мэрвин неотрывно смотрел на нее, и месяцы самостоятельной жизни словно всплыли на поверхность его сознания. Наконец он почти твердым шагом вышел из комнаты, отстранив порезанную руку, и направился в сторону ванной. Там он открыл кран с холодной водой и сунул ладонь под струю.
От соприкосновения раны с леденящей влагой ребенок едва не лишился сознания, однако природная воля помогла ему выдержать. После этого он вынул из шкафчика над раковиной пузырек с йодом, зубами вытащил пробку и нетвердой рукой полил рану бурой жидкостью. Боль была дикой. И снова, сжав зубы, он пересилил боль, понимая, что все эти меры действительно необходимы. Лицо мальчика приобрело сероватый оттенок, но взгляд оставался твердым, когда он, отыскав бинт, принялся неловко обматывать им рану, припоминая, как это когда-то делала мать. Только сейчас мать не пришла к нему на помощь — ни она, ни отец не помогли ему! Этого он им никогда не забудет.
В конце концов мальчику удалось кое-как перебинтовать кисть и затянуть примитивный узел. Кровь, смешиваясь с йодом, продолжала сочиться сквозь марлю, однако его это уже почти не волновало: он чувствовал слабость от потери крови и потрясения, вызванного не столько самой травмой, сколько тем обстоятельством, что остался один и был вынужден сам оказывать себе помощь, тогда как это было обязанностью других. Снова доковыляв до своей спальни, он рухнул на кровать и потерял сознание.
Уиндропы очень приятно провели вечер и вернулись домой за полночь. Едва войдя в дом, они сразу же увидели первые признаки случившегося. Стоявший в холле маленький столик был опрокинут, а лежавшие на нем газеты оказались перепачканными кровью. Кровавые следы они находили буквально в каждой комнате. Супруги замерли, объятые ужасом, и безмолвно созерцали страшную картину, пока миссис Уиндроп с криком «Мэрвин!» не кинулась вверх по лестнице, куда тянулась дорожка багровых капель. В ванной они обнаружили лужу крови, после чего поспешили в спальню Мэрвина — мальчик как в лихорадке метался по постели, лицо его побледнело и покрылось потом. Поврежденная рука лежала на подушке, успевшей глубоко пропитаться кровью.
Родители вызвали по телефону врача, который по прибытии, в свою очередь, позвонил в «скорую помощь». Затем он с каменным лицом выслушал их сбивчивые объяснения случившегося. Впрочем, узнал он от них довольно мало, поскольку они сами толком ничего не знали. Взгляд, которым он окидывал то отца, то мать, был столь явно осуждающим, что его одного, пожалуй, было бы достаточно, чтобы наказать чету Уиндропов, хотя в тот момент они и понятия не имели о том, что ждет их впереди.
Руку, хотя и с большим трудом, удалось спасти, но пользоваться ею мальчик теперь практически не мог, и она свисала вдоль тела, способная лишь толкать и подтягивать отдельные предметы, да и то если они были не очень тяжелые. Раскаяние родителей было искренним, и они делали все возможное, лишь бы хоть как-то искупить свою вину за ту ужасную ночь. И все же