Таящийся ужас 2

на улицу. Когда шаги стихли, Джонс осознал, что его долгое и скучное дежурство началось.
Позже, сидя в кромешной темноте громадного сводчатого подвала, Джонс проклинал свою детскую наивность, из-за которой оказался здесь. Первые полчаса он время от времени зажигал карманный фонарик, прихваченный из дома, однако потом почувствовал, что это заставляет его, в одиночестве сидящего на скамье для посетителей, еще больше нервничать. Всякий раз, когда из фонарика вырывался луч света, он обязательно выхватывал какой-нибудь зловещий, уродливый предмет: гильотину, гибрид безымянного чудовища, одутловатое бородатое лицо, искаженное хитрой ухмылкой, тело, залитое кровавыми потоками, исторгаемыми из перерезанного горла. Джонс понимал, что ничего особенного и действительно страшного во всех этих экспонатах нет, однако по истечении первого получаса предпочел все же не видеть их.
Теперь он и сам не понимал, зачем ему понадобилось высмеивать этого безумца. Было бы гораздо проще вообще оставить его в покое или обратиться к специалисту-психиатру. Возможно, все дело заключалось в тех чувствах, которые один художник питает к другому. В личности Роджерса настолько отчетливо просматривалось гениальное начало, что Джонсу хотелось использовать любой шанс, лишь бы помочь ему избавиться от медленно приближающегося помешательства.
В полночь до него донесся прорвавшийся сквозь темноту бой башенных часов, и Джонс не без удовольствия воспринял это напоминание о существовавшем там, снаружи, живом и реальном мире. Сводчатая музейная палата своей ужасающей, абсолютной уединенностью чем-то напоминала гробницу. Даже самая обычная мышь могла бы сейчас составить ему приятную компанию, однако Роджерс как-то обмолвился, что «по определенным причинам» ни мыши, ни даже насекомые никогда не приближались к зданию музея. Как ни странно, это оказалось сущей правдой. Окружавшая его гнетущая тишина действительно казалась абсолютно полной, а ему так хотелось услышать хоть какой-нибудь звук! Он пошаркал ногами по полу, и в напряженной тишине заметалось расходящееся концентрическими кругами эхо. Потом кашлянул, но тут же понял, как несерьезны все эти короткие, отрывистые, отраженные стенами и потолком звуки. Он поклялся себе, что ни в коем случае не станет разговаривать сам с собой, поскольку это означало бы начало распада психики. И все же Джонсу казалось, что время течет ненормально, удручающе медленно, и что с той минуты, когда он в последний раз зажег свой фонарик, прошла целая вечность, хотя на самом деле башенные часы лишь недавно пробили полночь.
Временами Джонс улавливал незримые, почти иллюзорные шорохи, которые не вполне соответствовали ночному гулу окружавших музей убогих улиц, и ему в голову стали приходить мысли о смутных, противоречащих реальности вещах вроде музыки и неведомой, недосягаемой жизни других измерений, давящих на наше бытие. Роджерс не раз упоминал про такие явления.
Окружающее Джонса пространство было полностью закрыто, и все же в этой общей, тотальной неподвижности атмосферы он ощущал едва заметное движение воздуха. Ему показалось, что в помещении стало необычно зябко; в воздухе чувствовался соленый привкус, к которому добавлялся слабый намек на затхлый, отвратительный запдах. В дневное время он ни разу не замечал, чтобы восковые фигуры как-то пахли, и сейчас этот слабый аромат скорее наводил на мысль о музее естественной истории. Ему показалось это странным, но Роджерс действительно неоднократно упоминал, что отнюдь не все фигуры имеют искусственную природу, и, возможно, именно это утверждение вызывало теперь в его сознании подобные обонятельные образы. «Во всяком случае, — решил он, — следует поостеречься от подобных вывертов воображения, поскольку разве не подобные им фантазии сокрушили рассудок бедняги Роджерса?»
И все же бездонное одиночество помещения оставалось пугающим. Джонс вспомнил ту дьявольскую фотографию, которую показал ему Роджерс — безумная резьба по камню, загадочный трон и это чудовище, обнаруженное якобы восседавшим на нем, — что за полет больного воображения! Подобный образ попросту не мог родиться в человеческом мозгу.
С каждым боем часов, отмерявших очередные четверть часа, близость бесчисленных восковых образов все более и более действовала Джонсу на нервы. Он настолько хорошо изучил музей, что даже теперь, в полной темноте, не мог полностью избавиться от воспоминаний о них. Напротив, темнота словно усиливала, активизировала его память, добавляя к облику этих творений особенно омерзительные обертоны. Казалось, что гильотина легонько поскрипывает, а бородатое лицо Ландрю, убийцы всех своих пятидесяти жен, искажается