Таящийся ужас 3

что все происшедшее твоих рук дело, я убью тебя.
— А что именно стряслось в датском королевстве? — поинтересовался он, прищурясь.
— Я говорю об убийстве моей родственницы, — ответил я и, видя, как быстро белеет его лицо, добавил: — О зверском убийстве.
— Это не я, — сказал он, пятясь вниз по лестнице и оступаясь. — Не я.
И я понял, что он говорит правду.
Я вернулся в комнату. На столе лежала неразобранная почта, целый ворох писем. Я смотрел на них и с удивлением осознавал, что все эти конверты не представляют для меня никакой ценности. Я понимал, что за каждым из этих писем — кусочек моей работы, стеклышко в мозаику, которую я беспрерывно складываю вот уже три года. И сейчас, когда я уже начинаю видеть результаты своего труда, оказывается, что все сделанное мной за это время — ничто, я напрасно гробил силы и время. Я суетился, что-то придумывал, рвал жилы и, — зачем? Зачем мы так живем и зачем мы живем вообще? Я не о смысле жизни, нет, я — об ее итогах. Должно же быть там, за порогом, отделяющим мертвых от живых, что-то такое — светлое, хорошее, что служит людям наградой за мучения в этой бестолковой жизни. Вы хотите называть это раем? Пусть будет так. Но оно есть, я чувствую. Человек должен быть награжден за то, что жил. И тот, кто волею случая заглянул туда, тот уже не хочет возвращаться. И напрасно мы мучаем дядю Лешу, он увидел то, чего не видели мы, и ему решать, как быть дальше. Возможно, Светка права: там действительно ничего нет, только тлен и вечная память, а предсмертное видение красоты — лишь на те пять минут, пока погибает мозг, после чего — конец. Но вот эти пять минут красоты и музыки, которые приходят только в самом конце, — может, это и есть главная награда человеку за прожитую жизнь? Пять минут, прекраснее которых не бывает.
Я бесцельно перебирал конверты с письмами, когда в комнату вошел Вострецов.
— Эдик, дорогой, здравствуй! Как твои дела?
Я промолчал.
— Представляешь, удалось решить все вопросы. Их директор — золотой человек, с ним приятно работать. Мы договорились с ним по всем позициям. Кстати, как поживают наши поляки?
— Нормально поживают, — наконец сказал я. — Делов с ними не будет.
Лицо Вострецова побагровело, он крякнул досадливо и высказал предположение:
— Соколовский нам ножку подставил?
— Не в Соколовском дело.
— А в ком?
— А ни в ком! Пошли они все знаешь куда?
— Ну ты подожди, Эдик, подожди. Что-то мне твое настроение не нравится. Наверное, в мое отсутствие произошли события, о которых я не знаю?
Я молчал.
— Эдик! — Вострецов заглянул мне в глаза. — Почему ты молчишь?
— Потому что — все.
— Что — все? — не понял Вострецов.
— Конец.
Я забежал в булочную, чтобы купить домой хлеба, а когда возвращался к машине, кто-то легонько тронул меня за рукав. Я обернулся и увидел Тадеуша. Чуть в стороне я увидел сидящего в «Фиате» Казимира.
— Мы уезжаем, — сказал Тадеуш. — Возвращаемся в Польшу.
— Передавайте привет братскому польскому народу, — буркнул я в ответ.
— Я сегодня видел Соколовского, — продолжал Тадеуш, не обращая внимания на мои слова. — Мы говорили с ним, и я решил, что не буду вести здесь дела.
— Чем же вам Соколовский не угодил? Ну я — понятно, а он?
— Все очень сложно здесь, Эдик, — он называл меня по имени. — Мы тоже славяне, но мы не понимаем вас, вы для нас чужие. Мы пытаемся к вам приноровиться, но у вас какие-то особые правила игры. Свои правила, свои отношения, свои счеты. Как будто мы вошли в большую темную комнату, а там ворочается что-то, а что — не разобрать. И мы, потыкавшись туда-сюда, возвращаемся к себе, бросив эту комнату и то темное и непонятное, что в ней находится.
— А темное и непонятное — это мы? — уточнил я.
— Ты не обижайся, Эдик, но это вы: и ты, и Соколовский, и все здесь вокруг.
Чтобы он не разочаровался во мне, я скорчил гримасу и зарычал. Так, по моему разумению, должен выглядеть русский медведь. Тадеуш молча развернулся и быстро пошел к машине.
Тетя Глаша сидела на скамеечке и при моем появлении всплеснула руками:
— Эдичка, миленький, тебя не узнать. Вот беда-то приключилась — не расхлебаешь теперь.
Она придержала меня за руку:
— Ты бы не оставлял сестру одну в квартире. Не ровен час — беда приключится. Сегодня с утра парень какой-то под вашими окнами шастал, все выглядывал чего-то. Я за занавеску спряталась и гляжу, а он, значит, шасть к вашим окнам и возится там…
— Давно? — Я почувствовал, что сердце мое оборвалось и стремительно падает.
— Да с час уже, наверное. А потом пропал он, куда — не знаю, только не видела я его больше.
Оставив тетю Глашу, я побежал за угол дома. То, что окно