Таящийся ужас 3

лекарства.
— Все будет нормально, — сказал Родионов. — Поверьте мне.
— Что вы понимаете под словом «нормально»?
— Я имею в виду ваши проблемы с самочувствием.
— Я чувствую себя неплохо.
— Согласен с вами, — кивнул Родионов. — Но мне кажется, что вам надо немного отдохнуть.
— От чего?
— Ни от чего. Просто отдохнуть.
— Это вы так решили?
— Я.
— Но ведь вы врач, не так ли?
— Совершенно верно.
— Разве дело врача определять, надо отдыхать человеку или нет? И еще назначать при этом лекарства? Если я просто нуждаюсь в отдыхе, зачем же меня насильно лечить?
— Вас никто насильно не лечит, — мягко сказал Родионов.
— Значит, я могу отсюда уйти?
— Это нежелательно.
— Могу или нет?
— Нет.
— Почему?
Родионов вздохнул.
— Мне вчера санитар сказал, что это заведение — дурдом. Это так?
— Кто это вам сказал? — поморщился Родионов.
— Паша. Тот, который убился.
— Он неправильно выразился.
— А как правильно?
— Больница.
— Психбольница?
— Психиатрическая больница.
— А какая разница?
— Звучит более прилично.
— Значит, меня здесь лечат от этого, — Баклагов показал на свою голову.
— Пока мы больше наблюдаем за вами.
— А потом начнете лечить?
— Если возникнет необходимость.
— А кто определит: она возникла или нет?
— Я.
— Итак, вы решите: правильно я мыслю или нет. Вы знаете, как именно надо мыслить, да? Вы знаете, какие мысли правильные?
— Мы позже с вами об этом поговорим, — сказал Родионов. — Не возражаете?
— А если я скажу, что возражаю?
— У меня нет времени сейчас. Я все равно не смогу продолжить с вами беседу, даже если вы будете настаивать на этом.
— Значит, вы определяете продолжительность беседы? Я не имею никакого отношения к этому?
Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул человек в белом халате.
— Заходи, — сказал Родионов. — Мы уже закончили.
Баклагов встал со стула и молча вышел.
— Выручил ты меня, — сказал Родионов человеку в белом халате. — Такой больной попался — почемучка. Не отвяжешься.
— Что у него?
— Похоже, шизофрения.
— А-а, тогда понятно. Философствовать может сколько угодно. Ты гони его — и все дела.
— Для этого ему надо сказать, что он болен и что у меня таких, как он, полсотни.
— Вот и скажи.
— Не могу, — покачал головой Родионов. — Я смотрю ему в глаза — и не могу.
— А ты не смотри. Псих — он и есть псих, как говорит мой сынишка. И разговор с ним должен быть соответствующий.
Свет в палате погасили. Баклагов лежал на спине, вспоминая происшедшее с ним за последние дни. Коля на своей койке ворочался, и в его дыхании чувствовалось что-то нехорошее.
— Толя! — шепотом позвал он.
— Ты меня зовешь? — встрепенулся Баклагов.
— Тебя. — Коля придвинулся поближе. — Я вот что хочу тебе сказать. Я все равно повешусь.
— А жена?
— А что жена?
— Она останется одна?
— Одна. Она дура, Толик.
— Сколько ты с ней прожил?
— Двадцать пять. Нет, погоди… Двадцать шесть.
— С дурой прожил?
— С дурой.
— Так ты сам, значит, дурак, раз жил столько с дурой.
— Наверное, так, — согласился Коля.
— Может, лучше просто развестись?
— А дальше жить как? Жизнь-то не переделаешь теперь.
— Там нет ничего. Только мрак и черви.
— Это ты о чем?
— О смерти.
— Так и здесь то же самое, — сказал Коля. — Какая же разница?
— Здесь ты можешь хоть что-то предпринять, а там от тебя уже ничто не зависит.
— Не хочу я уже ничего. Совсем ничего.
— Мне зачем сказал об этом?
— Не знаю. Подумал, что должен об этом кому-то сказать. А ты мне самая близкая душа получаешься.
— А твой брат, Толик?
— Он вечно меня поучает, как жить. С ним я не могу об этом говорить.
— Я тоже однажды хотел на себя руки наложить, — сказал Баклагов. — Залез в трансформаторную будку и начал хвататься за все железяки подряд — все ждал, пока меня током убьет.
— Ну и как?
— Там, оказывается, электричества не было.
— Почему?
— Авария какая-то произошла, и они к тому времени уже сутки как без света сидели.
Коля рассмеялся в темноте.
— Без света, — сказал он, смеясь. — Сутки. Ну и ну.
Через минуту он затих, и больше они в ту ночь не разговаривали.
Жена пришла к Коле утром следующего дня. Баклагов, прогуливаясь между деревьями, видел их сидящими на лавочке. Падал мелкий снежок, и Баклагов иногда запрокидывал голову. Снежинки падали ему на лицо и медленно таяли.