Таящийся ужас 3

привычную главенствующую позу. Синглтон, напротив, робко пристроился в углу комнаты. Однако в те редкие минуты, когда он все же открывал рот, слова его действительно заслуживали внимания. Мы уставились на него с тем молчаливым ожиданием, которое обычно подстегивает азарт рассказчика.
— Мне просто вспомнилось, — после небольшой паузы продолжал он, — нечто из того, что я лично видел и слышал во время одной из поездок в Африку.
Кстати, если на свете существовали недостижимые цели, то к их числу, по нашему общему мнению, можно было отнести заветное желание добиться от Синглтона более или менее конкретного описания его африканских вояжей. Получалось, как в повествовании альпиниста, у которого в рассказах фигурируют одни лишь подъемы и спуски. Если послушать Синглтона, то могло показаться, что в Африку он ездил лишь затем, чтобы почти сразу же оттуда возвратиться. Немудрено, что сейчас его слова вызвали особый интерес. Томбли каким-то образом оказался в противоположном от камина углу комнаты, хотя ни один из нас не заметил, что он хотя бы шевельнулся. Вся комната как бы преобразилась, все уставились на Синглтона и запыхтели свежезакуренными сигарами. Синглтон тоже прикурил свою, но она мгновенно погасла, и он, казалось, забыл про нее.

— Мы находились под пологом Великих лесов, где занимались изучением пигмейских племен. Ван Райтен разработал теорию, согласно которой обнаруженные Стенли карлики представляли собой лишь помесь обычных негров с настоящими пигмеями, а потому искренне надеялся обнаружить представителей такой расы людей, рост которых не превышал одного метра, а возможно, был и того меньше. Однако нам пока не удавалось наткнуться хотя бы на следы существования подобных особей.
Слугами мы особо не разжились, развлечений было мало, пищи — тем более, и со всех сторон нас окружал сырой темный лес. Мы представляли собой редкую диковинку в этих местах: ни один из встреченных нами аборигенов никогда раньше не видел белого человека, а большинство о нем даже не слышало. Можно представить себе наше удивление, когда однажды во второй половине, дня к нам в лагерь забрел настоящий англичанин. Мы о нем также ничего не слышали, зато он, напротив, не только знал о нашем существовании, но даже предпринял пятидневный переход исключительно с целью найти нашу стоянку.
Несмотря на облачавшие его лохмотья и пятидневную щетину на лице, мы сразу обратили внимание на то, что ранее этот человек, видимо, был весьма опрятен, одевался как щеголь и, естественно, ежедневно брился. Телосложением он едва ли походил на атлета, однако был достаточно жилист. У него было типично английское лицо, с которого начисто стерты любые следы эмоций, так что иностранцы наверняка подумали бы, что этот человек вообще неспособен на какие-либо чувства или переживания. Если у его лица и было какое-то выражение, то его скорее всего можно было охарактеризовать как твердую решимость чинно следовать по жизни, не вмешиваясь в чужие дела и по возможности не причиняя никому беспокойства.
Звали его Этчам. Он скромно представился и, присев за наш стол, ел столь сдержанно и размеренно, что мы с трудом верили словам его проводников о том, что за пять дней пути он лишь трижды прикасался к пище, да и то весьма скудной. По окончании трапезы мы закурили, и он поведал, зачем разыскал нас.
— Мой шеф очень плох, — произнес он между затяжками сигары. — Если дело не пойдет на поправку, долго он не протянет. И я подумал, что, возможно…
Говорил Этчам негромко и спокойно, но я обратил внимание на капельки пота, выступившие у него на верхней губе под щетиной усов, и расслышал в голосе едва заметное подрагивание от сдерживаемых эмоций. В глазах гостя поблескивали искорки возбуждения, и его особая забота о собственных манерах не могла не тронуть меня. Ван Райтен вел себя весьма сдержанно и, даже если чувствовал нечто необычное в этой встрече, то умело это скрывал. Слушал он, однако, весьма внимательно, и это удивило меня, потому, что я всегда знал его как человека, привыкшего все отвергать с ходу. Нет, на сей раз он явно вслушивался в робкие, сбивчивые намеки Этчама и даже задавал вопросы.
— А кто ваш шеф?
— Стоун, — коротко произнес Этчам.
Мы оба напряглись.
— Ральф Стоун? — почти одновременно прозвучали наши удивленные голоса.
Этчам кивнул.
Несколько минут мы с Ван Райтеном сидели молча. Мой напарник никогда раньше не встречался со Стоуном, тогда как мне довелось не только учиться вместе с этим человеком, но и нередко выезжать в совместные экспедиции. Два года назад до нас дошли некоторые слухи о Стоуне — это было к югу от Луэбо в провинции Балунда, которую потрясли его демонстративные