Таящийся ужас 3

выпады против местного знахаря, завершившиеся полным посрамлением и падением колдуна в глазах униженного им племени. Местные жители даже разломали ритуальный свисток знахаря и отдали его обломки Стоуну. Чем-то это походило тогда на триумф Давида над Голиафом, во всяком случае, на жителей Балунды тот инцидент произвел неизгладимое впечатление.
Мы предполагали, что Стоун находится где-то далеко от нас, если вообще он в Африке, а оказалось, что он опередил нас, причем не столько территориально, сколько по части сделанных им открытий.
Упоминание Этчамом имени Стоуна воскресило в нашей памяти яркую историю его жизни: его восхитительных родителей и их драматичную смерть, блестящую учебу в колледже, завораживающие слухи о миллионном состоянии, открывавшем многообещающие перспективы для молодого человека, затем широко распространившуюся дурную молву о нем, едва не опорочившую его имя, романтическое бегство в объятия ослепительной писательницы, внезапная череда книжек которой заметно омолодила ее в глазах восхищенной публики, а ослепительная красота и очарование снискали ей массу восторженных отзывов литературной критики. Произошел оглушительный скандал по поводу нарушения ею предыдущего брачного договора, сменившийся неожиданной ссорой молодоженов, их разводом, за которым последовал ряд широко разрекламированных заявлений разведенной дамы об очередном замужестве. Но — о женщины! — история завершилась тем, что супруги снова сошлись, немного пожили вместе, снова разругались в пух и прах, развелись, затем Стоун покинул родную Англию, и вот он здесь — под пологом лесов Черного континента. Воспоминания о перипетиях жизни Стоуна обрушились на меня подобно шквалу; мне показалось, что и бесстрастный Ван Райтен на сей раз не остался безучастным к судьбе отважного путешественника, так Что некоторое время мы просидели в полном молчании.
Наконец он спросил:
— А где Вернер?
— Умер, — ответил Этчам. — Еще до того как я присоединился к Стоуну.
— Вы не были с ним в Луэбо?
— Нет. Мы встретились у водопадов Стенли.
— Кто с ним сейчас? — спросил Ван Райтен.
— Только слуги-занзибарцы и носильщики.
— Какие именно носильщики? — Тон у Ван Райтена был требовательный.
— Люди из племени манг-батту, — простодушно ответил Этчам.
Мы были поражены, поскольку это известие лишний раз подтверждало репутацию Стоуна как прирожденного лидера. Дело в том, что ранее никому не удавалось привлечь людей манг-батту к работе в качестве носильщиков, тем более за пределами их родной провинции или в длительной и сложной экспедиции.
— И долго вы пробыли в этом племени?
— Несколько недель. Стоун заинтересовался ими и составил довольно подробный словарь их языка. У него даже сформировалась теория о том, что они представляют собой ветвь, отходящую от племени балунда, чему он нашел немало подтверждений, когда изучал их обычаи.
— И на что же вы все это время жили? — поинтересовался Ван Райтен.
— В основном пробавлялись дичью.
— И как давно Стоун болеет?
— Больше месяца.
— И вы все это время спокойно занимаетесь охотой! — не удержался Ван Райтен.
На обветренном лице Этчама проступила краска стыда.
— Да, я охотился, — удрученно признал он, — впрочем, без особого успеха. Несколько раз так досадно промазал.
— Чем болен ваш шеф?
— У него что-то вроде карбункулов на теле.
— Ну, уж пара карбункулов едва ли свалила бы такого человека, как Стоун, — усомнился Ван Райтен.
— Видите ли, это не совсем карбункулы, — пояснил Этчам. — Я же сказал: что-то вроде них. И их отнюдь не пара. За все это время у него появилось несколько дюжин подобных опухолей, причем иногда по пять штук сразу. Будь это действительно карбункулы, он бы давно Богу душу отдал. Временами болезнь отпускает его, а иногда становится совсем плохо.
— В каком смысле?
— Видите ли, — Этчам — явно колебался, — эти нарывы лишь внешне походят на карбункулы. Они не очень глубоко проникают в глубь тканей тела, практически безболезненны и почти не вызывают повышения температуры. И в то же время создается впечатление, что они лишь симптом какого-то другого, более серьезного заболевания, которое временами отражается даже на его рассудке. Поначалу он еще позволял мне помогать ему одеваться, так что я видел некоторые из них. Но потом он стал тщательно скрывать их — и от меня, и вообще от посторонних. Когда наступает очередное обострение болезни, он скрывается у себя в палатке и никого туда не пускает, даже меня.
— У него много сменной одежды? — спросил Ван Райтен.
— Есть кое-что, — с сомнением в голосе произнес Этчам, —