Таящийся ужас 3

которые оскопили многих представителей творческого братства.
А в руке Ропса был зажат лист с лаконичным сообщением:

«А. Т. Ропс, сорока девяти лет, редактор газеты „Горн“, был застрелен сегодня в половине одиннадцатого утра в редакционном офисе. Его убийца — репортер Бартоломью Шрайбер, сорока двух лет, в свою очередь был насмерть заколот редактором».

Заметка Шрайбера, к которой редактор отдела новостей подобрал соответствующий заголовок, прошла без каких-либо правок.

— Альберт, это меня страшно тревожит, — сказала миссис Тейлор.
Она не отрывала взгляда от младенца, который совершенно неподвижно лежал на ее согнутой левой руке.
— Я просто чувствую, что здесь что-то не так.
Кожа на личике ребенка имела сходство с полупрозрачным перламутром и казалась туго натянутой на кости.
— Попробуй еще раз, — сказал Альберт Тейлор.
— Бесполезно.
— А ты все-таки постарайся, Мейбл.
Она вынула из, кастрюли с горячей водой бутылочку с молоком и стряхнула несколько капель жидкости на тыльную сторону своего запястья, чтобы проверить температуру.
— Ну давай, — прошептала она, — давай, крошка. Просыпайся, надо немножко покушать.
Рядом с ней на столе стояла лампа, свет которой создавал вокруг женщины мягкий желтый ореол.
— Пожалуйста, — продолжала она. — Ну хоть капельку.
Муж наблюдал за ней поверх журнала. Он видел, что женщина находится на грани полного изнеможения, а бледный овал ее лица, обычно мрачный и спокойный, сейчас казался ему измученным и отчаявшимся. Но, даже несмотря на это, наклон ее головы, когда она смотрела на ребенка, как ни странно, оставался очень красивым.
— Ну вот, видишь, — пробормотала она. — Все напрасно. Не хочет она есть.
Она поднесла бутылку к свету, прищурившись посмотрела на градуировку.
— Снова одна унция — вот и все, что она съела. Нет, даже этого нет, всего лишь три четверти. Да разве этого хватит, чтобы выжить, Альберт, конечно же нет. Я страшно беспокоюсь.
— Я знаю, — сказал он.
— Если бы только они разобрались, в чем тут дело.
— Мейбл, ничего необычного нет. Это просто вопрос времени.
— А я знаю, что что-то не так.
— Доктор Робинсон говорит, что все в порядке.
— Послушай, — проговорила она, вставая. — Тебе не удастся убедить меня в том, что это нормально, когда полуторамесячный ребенок весит меньше, на целых два фунта меньше, чем когда только родился! Ты только посмотри на эти ножки! Сплошные кожа да кости!
Крошечное дитя неподвижно и вяло лежало на ее руке.
— Доктор Робинсон сказал, чтобы ты перестала волноваться, Мейбл. И тот, другой доктор, сказал то же самое.
— Ха! Ну не чудесно ли! Я должна перестать волноваться!
— Не надо, Мейбл.
— И что же, по его мнению, я должна делать? Относиться ко всему этому как к какой-то шутке?
— Он этого не говорил.
— Ненавижу этих докторов! Всех их ненавижу! — закричала женщина и, рванувшись в сторону, быстро пошла из комнаты к лестнице, унося с собой ребенка.
Альберт Тейлор не пошевельнулся, чтобы остановить ее.
Немного спустя он услышал, как она ходит в спальне прямо у него над головой, ее быстрые нервные шаги частили по линолеуму. Скоро шаги стихнут, и тогда он поднимется и пойдет к ней, и когда войдет в спальню, то найдет ее как Обычно сидящей рядом с колыбелью — она будет неотрывно смотреть на младенца и тихонько плакать.
— Альберт, он голодает, — скажет жена.
— А я говорю, что это не так.
— Она голодает. Я это чувствую. И…
— Да?
— Я знаю, что и ты это понимаешь, просто не хочешь признаться. Разве нет?
Каждый вечер повторялось одно и то же.
На прошлой неделе они снова отвезли ребенка в больницу, доктор внимательно осмотрел девочку и сказал, что им не о чем волноваться.
— Доктор, нам потребовалось девять лет, чтобы родить этого ребенка, — сказала Мейбл. — Я не переживу, если с ней что-нибудь случится.
Это было шесть дней назад, с тех пор ребенок похудел еще на пять унций.
Альберт повторял себе, что все эти тревоги и волнения абсолютно бесполезны. В подобных вещах лучше всего положиться