Тайга слезам не верит

следами делалось все меньше и меньше.
Чужой заметил Тихона издалека, да Тихон и не думал прятаться. Участок был его, законный, и если кто-то пришел не с добром, то бояться должен был пришедший.
Шатаясь, чужой развернулся, и по движениям, по жестам Тихон понял — на последнем издыхании мужик. Чужой хотел скинуть рюкзак, и не смог: наверное, рюкзак примерз к тулупу. Раскачиваясь все сильнее, чужой потянул со спины ружье, и Тихон без труда узнал винтовку. Между ними было метров сто от силы, и не всякое дерево сдержало бы винтовочную пулю.
— Ты что, больной?!
Крик Тихона был дик ему самому — так оказался чужд человеческий голос промороженному лесу в декабре. Чужой пытался снять рукавицу, и что-то у него не получалось. Тогда чужой взялся зубами за кончик, потянул. Наверное, рукавица примерзла: человек негромко застонал. Как видно, рука уже не повиновалась чужому, и оружие упало в снег. Рыдая от бессилия, чужой сунулся в снег голыми руками, потащил оружие из сугроба, и все никак не мог поднять винтовку.
Тихон был не добрее любого другого, но не так просто наблюдать, как на твоих глазах берет и умирает человек.
— Ну чего ты за винтовку схватился?! — заорал Тихон, и слова его трещали на лютом морозе, как сухие сосновые ветки.
Как будто чужой что-то сказал.
— Не слышу! Ты чего на мой участок лезешь?! Ты чего за винтовку хватаешься?! — орал Тихон, чтобы подбодрить себя… И чтобы чужой отвлекался, не тащил бы все-таки оружия.
Может, он негр?! Совершенно черное лицо смотрело на Тихона вблизи. А с этого черного, потрескавшегося, словно и не человеческого лица смотрели ярко-синие глаза.
Губы раскрывались, издавая лающие звуки.
— Помогите, — вдруг явственно сказал человек, почти без выражения, и повалился, как куль, сел на заднюю часть, прямо в снег.
Следующие два часа Тихон шел, сгибаясь под тяжестью чужого: нес его в охотничью избушку.
Сунул несколько сухих березовых поленьев в печку, ловя ухом шум пламени, стал раздевать чужака. Чужой долго пробыл в воде, на нем все заледенело, встало коркой. Еще в лесу, неся чужого на плечах, Тихон почувствовал — его била крупная дрожь. Чужой был одет очень странное суровое тканое белье, почти как мешковина. Шерстяная вязаная куртка с завязочками вместо пуговиц, кожаные штаны.
В тепле избушки руки чужака по локоть становились все более черными. Кожа морщилась, скукоживалась, лопалась, и чужой кричал от страшной боли.
И ноги от колена — тоже черные. Если чужой и останется жив, рук и ног ему лишиться. Тихон принес снегу в тазике, как умел, стал растирать чужого. Тот то впадал в беспамятство, то начинал громко стонать. Тихону казалось, что он даже когда стонет, то не приходит в себя.
Уже вовсю закипал чайник, когда чужой застонал как-то иначе: словно хотел что-то выстонать. И повернул голову, сказал:
— Спасибо…
— Да уж, спасибо… А ты меня чуть не стрелил… Там, в лесу.
— Думал, ты — погоня… что за-берешь…
Чужой словно выталкивал слова из горла — с явным усилием, напрягаясь всем телом.
— Как зовут-то тебя?
— Вла-димир… Во-лодя… Теплов…
— Ты откуда тут взялся, Володя?
— Из Ключей.
— Что за Ключи? Заимка это? Совхоз?
— Деревня.
— Никогда не слыхал.
— Ушедшая деревня. Деревня скрывается. Не идет к людям. Тайная. Нас захватили… Геологов…
Володя замолчал, хватая воздух ртом. Тихон метнулся, вытащил бутылку спирта. Но спирт стекал из угла рта, Володя не сумел сглотнуть.
— Да что ж это…
Но Володя уже опять пришел в себя, уже говорил, страшно бухая сожженными морозом легкими.
— Мы геологи. Нас взяли на Желтоводьи… Выше впадения Серой… Сто километров выше в Желтоводье впадает ручей… Березовый ручей. Семьдесят кило… Примерно семьдесят километров… Там деревня…
— Ты убежал? Не говори, кивни.
— Бежал.
— Не отпускали, чтобы никто не узнал про деревню?
— Да.
— А ты с винтовкой шел, в одежде…
— Я там с шестьдесят пятого… Шестьдесят пятого… Четырнадцать лет. Дети родились… стали отпускать… охотился.
— Та-ак… — Тихон родился в саянской тайге, места эти знал. — А охотился ты, наверное, в верховьях Березового, верно? Ты не говори, если тяжело. Я ж говорю — ты кивни.
Володя прикрыл веки и кивнул.
— Ну вот… И шел через перевал, на гольцы…
— Вот чудило, ты куда полез-то?! Там же сейчас морозы какие… Там ты и замерз, верно?
— Там и за-мерз. Думал, в три дня пройду. Начался буран… Бур… Бур-ран. Шел десять дней. Обмерз. Помираю…
— Может, отлежишься? Ты уже пришел, считай, ты вырвался. Теперь только лежать, отдыхать.
Человек лежал, очень серьезно