Тайна царского фаворита

достаточно неприятно, зачем усугублять ситуацию еще и ненужными сварами? Что толку, если я объясню следователю, что считаю его напыщенным болваном? Без сомнения, мы все сможем понять друг друга гораздо лучше, если научимся сдерживать свои эмоции…

Наконец служители закона уже в паре явились пред мои очи, уселись у стола и уставились на меня со сосредоточенно-экстатическим видом, как провинциалы, впервые увидевшие колокольню Ивана Великого. Видимо, господа ожидали от меня какого-то захватывающего развлечения.

Я не рассчитывала на подобный бенефис и невольно забеспокоилась, что кое-какие мысли, которые я несла сюда из Привольного, рассеялись по дороге.

Да уж, приятные люди, эти сыщики. Зря на них все клевещут.

Итак, под перекрестным огнем двойного скептицизма мне пришлось приступить к рассказу, который и без того выглядел не слишком правдоподобно. Кое-какие красоты вроде «ангелов Монса» и призрака дедушки-графа мне пришлось опустить, я вряд ли произвела бы впечатление на слуг закона, предаваясь столь романтическим бредням. А если убрать всю романтику и мистику, в остатке получалось, откровенно говоря, черт знает что.

К тому же красноречие сегодня мне явно изменило. С одной стороны, пытаясь по возможности обойтись без мистики, без намеков на потусторонние силы и придать всем событиям совершенно реалистическое толкование, а с другой – тщась припомнить каждую мелочь, я путалась, поминутно повторялась, возвращалась назад и забегала вперед…

По мере того как я излагала все то, что считала достойным внимания, лицо следователя становилось все более и более тоскливым, а у господина Стукалина, наоборот, прояснялось и принимало весьма оживленное выражение.

Когда бесконечная мешанина из загадочных незнакомцев, пропавших ключей, криков, выстрелов, ночных погонь, мертвых девушек, сломанных кустов, неприятных поручиков и дружественных штабс-капитанов подходила к концу, я позволила себе сделать из изложенных фактов кое-какие выводы. Пусть их посчитают домыслами, но и фактов ведь слугам закона было предоставлено немало.

– У меня есть одна гипотеза. Очень странная, я бы даже сказала, невероятная.

– Госпожа Хорватова питает слабость к невероятным предположениям, – заметил агент Стукалин, обращаясь к следователю, причем трудно было понять – одобряет или осуждает сыщик подобную привычку.

– Так, может быть, вы поделитесь с нами хоть чем-нибудь из своих невероятных догадок, мадам? – осведомился судейский крючок с кислой, как позавчерашняя простокваша, улыбкой. Его мои домыслы, похоже, как раз занимали… – А то вы все крутите вокруг да около. Смелее! Нам долго растолковывать не надо.

– Не уверена, – откровенно ответила я. Следователь как-то не был похож на человека, хватающего крупицы информации на лету. – Вам, господа, например, пока не пришло в голову порасспросить поручика Кривицкого, что он делал среди ночи возле усадьбы, неподалеку от того места, где была наутро обнаружена убитая девушка? Мы с Анной Афанасьевной кинулись на крик, пытались поймать преступника, но тщетно. А через несколько минут Кривицкий сам вышел к нам из леса. Странно, что вас это не удивляет! Господин поручик утверждал, что прогуливался неподалеку (хотя для прогулок было уже поздновато), и примчался на крик и звук выстрела. Но тем не менее именно он оказался на опушке сразу же после того, как предполагаемый убийца сумел скрыться в лесу.

Я ненадолго замолчала, обдумывая то, что говорю, и пришла к выводу, что все вполне убедительно. Неужели слуги закона не прислушаются к моим словам? Надо, что-бы мои домыслы казались еще более доходчивыми…

– А что, если, убежав от меня, Кривицкий сделал небольшой крюк, а потом вернулся обратно, изображая, что он совершенно ни при чем? Но тем не менее сумел отвлечь нас от места, где лежала убитая барышня. Преступное намерение очевидно, господа.

– Но, может быть, поручик страдает бессонницей и действительно любит прогуливаться перед тем, как лечь спать? – перебил меня следователь. – Как-никак, он был контужен на фронте, а контуженые частенько отличаются определенными странностями. И вообще, сударыня, подозревать в преступлении офицера, боевого офицера, фронтовика хотелось бы менее всего. Позвольте заметить – вряд ли он рискнул бы появиться на месте совершения преступления, если бы и вправду был убийцей! Какое первое желание преступника? Отвести от себя подозрение! Скрыться! А вовсе не лезть на рожон.

Для человека неискушенного подобное предположение было бы вполне естественно, но чтобы профессиональный юрист так легко отмахивался от очевидных фактов только потому, что подозревать офицера