Тайна Крикли-холла

похожим именно на страх. Может быть, вы замкнулись в собственном мире потому, что вас мучает чувство вины, может, вы живете в собственном аду? Кто знает? Если я сказал что-то не так, приношу свои извинения. Я не хотел вас тревожить. Но, Магда, я искренне надеюсь, что вы ничего не помните.
Наконец-то он уходит! Наконец вышел из комнаты! Удивительно, однако она испытала сильное искушение нарушить многолетнее молчание и заговорить с ним. Она хотела защитить своего брата, ведь он был прав во всем. И она права, конечно. Но молчание защищало ее до сих пор — кажется, целый век, — и не стоило все ломать из-за этого бесстыдного молодого человека. По правде говоря, она хранила молчание так долго, что не знала, способна ли еще говорить, не увял ли ее голос вместе с усталым состарившимся телом. Черт бы побрал этого чужака и черт бы побрал всех остальных, и власти, и всех этих медиков, пытавшихся заставить ее говорить! Надо же, этот тип заставил ее ругаться… Но Господь простит ее. Он простит ее и за все остальное, даже за убийство той учительницы, потому что Он понимает: такова необходимость. Господь всегда был на ее стороне.
А кроме того, она ведь ругалась не вслух, правда? Так что это не считается.

Гэйб, конечно, был не слишком терпелив с Магдой Криббен, что вызвало в нем отвращение к самому себе. Может, в молодости она и была чертовой сучкой, но теперь-то стала просто дряхлой леди, выглядевшей столь хрупкой, что, казалось, даже сильный сквозняк мог бы разнести в клочки ее тело. На фотографии, найденной в тайнике, она выглядела внушительной — бесцветное лицо, черные мрачные глаза, напряженная поза… Но теперь от всего остались лишь воспоминания, лишь жалостно сгорбившаяся фигура, чьи кости, казалось, готовы вот-вот проткнуть пергаментную кожу. Но, как ни странно, в Магде совсем не ощущалось старческой ранимости, зато в глазах таилось нечто жутковатое. Но вправду ли он заметил те короткие вспышки страха во взгляде, или оба раза его подвело собственное воображение?
Остановившись на пороге, Гэйб оглянулся: Магда все так же таращилась в голую стену.
Ну и ладно, он, по крайней мере, выполнил данное Эве обещание, подумал Гэйб, направляясь по коридору в обратную сторону.
Но Гэйб успел сделать лишь несколько шагов, когда чуть приоткрытая дверь, мимо которой они с сиделкой проходили немного раньше, вдруг распахнулась во всю ширь. Худенькая рука, сплошь испещренная коричневыми пятнами, протянулась к нему.
— Мистер… — прошептал низкий хриплый голос.
Гэйб остановился и увидел то самое морщинистое лицо, что прежде выглядывало в щель; теперь оно предстало перед Гэйбом целиком. Женщина со взъерошенными седыми волосами придерживала на плоской груди полы халата, а из-под подола свисал край ночной рубашки, оттуда же, в свою очередь, виднелись тощие лодыжки и домашние шлепанцы.
Гэйб сделал шаг в сторону женщины, и она чуть прикрыла дверь, словно боясь, что незнакомец нападет на нее.
— Вам что-нибудь нужно? — спросил Гэйб. — Позвать сиделку?
— Нет-нет, я просто хотела поговорить с вами. — Она говорила почти так же, как Перси. — Вы приходили повидать ту важную леди, да? — Престарелая обитательница интерната не стала дожидаться ответа. — Никто к ней не приходит. У нее ни друзей, ни родни нету. Она вам ни словечка не сказала, ведь так? — Старушка противно хихикнула.
— Да, — подтвердил Гэйб. — Но она и вообще никогда не разговаривает.
— Ну да, или притворяется, что не может говорить, или дурочку из себя строит. Но я-то слыхала — ночью, когда всем полагается спать. Стенки тут тонкие, сами видите, а я теперь совсем мало сплю. И слушаю… Слышала, как Магда Криббен говорит, вот как сейчас вас слышу и вижу! Ее кошмары мучают, и она стонет от страха и сама с собой разговаривает. Не очень громко, чтобы ее услышала ночная сиделка и прибежала сюда. А вот мне отлично слышно. Я ухо к стенке прижимаю. Думаете, они к ней придут?
— Кто? Полицейские? — Это было вполне естественным предположением, если Магда имела какое-то отношение к смерти детей. И чувство вины могло до сих пор терзать ее.
Старушка впала в раздражение, почти разозлилась.
— Да нет же, не полиция! — Она снова перешла на заговорщический шепот. — Дети, она боится тех детей! Думает, что они вернутся — отомстить ей за то, что она с ними сделала. Бормочет, что ей очень жаль, она не хотела оставлять их одних. Она не слишком много говорит, может, пару минут, но часто, почти каждую ночь. Отлично умеет разговаривать, что бы там врачи ни говорили. Уж я-то знаю, я ее слышу.
Она еще чуть-чуть прикрыла дверь, как бы ради большей осторожности.
— А иногда… иногда я просто очень даже пугаюсь, потому