Тайна Крикли-холла

Белизна захватила Эву, гудение вводило в транс, вращение завораживало, Эва будто погружалась в пустоту…
Волчок кружился все быстрее, быстрее, гудение звучало все выше, выше…
А потом Эва ощутила благословенный покой, всеобъемлющее тепло, внутреннее, душевное тепло — и подарила его кружащаяся игрушка…
Эва глубоко, со стоном вздохнула, когда вдруг увидела, как в кружащейся перед ее глазами белизне вновь появились танцующие дети, но теперь лишенные цвета, — неясные тени призрачно-серого оттенка. Голова Эвы обрела легкость и закружилась, но взгляд неотрывно следил за проносящимися перед ней образами. Гудение превратилось в голоса, голоса детей, играющих вдалеке. Эва пыталась выделить среди них голос Кэма, но голосов звучало слишком много, чтобы расслышать один.
Волчок начал терять скорость, и голоса снова слились в гул, звук стал ниже, коротко прожужжав, а потом жужжание рассыпалось на нестройные вздохи. Краски вернулись, рисунок опять проявился, нарисованные дети продолжили танцевать. Волчок еще раз-другой дернулся на своей подставке и замер.
В кухне все как будто застыло вместе с волчком, и Эва, моргнув и слегка покачнувшись, прислонилась к рабочему столу.
Снаружи, за окном, солнце то выглядывало сквозь бреши между облаков, то опять скрывалось за ними.
А в доме не было слышно ни звука.
Пока наконец детский голос не нарушил тишину, призывая мамочку.

Ни волнения, ни настойчивости не было в призыве, просто тонкий голосок, окликавший издали:
— Мамуля!
Сначала Эве пришлось как бы отделить этот голос от тех, что она слышала во время вращения волчка. Да, ее кто-то звал, но это не был зов отчаяния, детский голос звучал спокойно… и он доносился со стороны темного холла.
— Мамуля! — услышала Эва снова.
Все еще захваченная странными образами, она слегка пошевелилась. И инстинктивно шагнула в сторону звука, как всякая мать, заслышавшая голос своего ребенка. Ошеломленная, полная ожиданий, Эва поддалась фантастической надежде, что ее зовет сын… Ее сердце забилось быстрее, дыхание прерывалось.
Она остановилась в открытой двери кухни и уставилась через холл на дочь, стоявшую напротив, на повороте лестницы, ведущей к галерее. Солнечные лучи падали сквозь высокое окно за спиной девочки, превращая скучное серое пространство в комнату волшебной красоты. На панелях темного дерева вдруг проявилась структура, и древесные волокна вспыхнули медовыми оттенками коричневого цвета, каменные плитки пола окрасились сочной желтизной, а старая мебель внезапно обрела благородство и достоинство.
— Посмотри, мамуля! — Келли, державшая под мышкой своего розового плюшевого медведя, показывала на что-то, находившееся между ней и матерью.
Эва посмотрела, но увидела только тысячи — нет, миллионы — золотых пылинок, плывущих в воздухе, как будто их потревожили теплые лучи, проникшие снаружи и смешавшиеся с холодным воздухом холла, чтобы породить движение, и это движение заставило сверкающие частицы кружиться и сиять. Перед ними была целая галактика, с мириадами звезд. Эва задохнулась от восторга, но пока что не видела того, что видела девочка. Она припомнила вчерашнюю пыльную бурю в спальне на чердаке, вспомнила, как кружились и сияли пылинки в лучах фонарей, но то, что было вчера, не шло в сравнение с происходящим, — на чердаке и пылинок вздымалось меньше, и стремительность полета их не напоминала танец. А сейчас… кажется, светлые частицы складывались в какой-то рисунок?
Келли хихикнула.
— Ты посмотри на них, мамуля, ты видишь, как они пляшут?
И вот тут-то Эва и начала различать некие очертания среди крошечных, непрерывно движущихся пылинок. Это было похоже на то, как если бы Эва смотрела на картинку-загадку, где в сложной путанице линий скрыты предметы, люди или животные. Сначала на такую картинку нужно смотреть расфокусированным взглядом, пока наконец — как правило, совершенно неожиданно — главное изображение не возникнет перед вами с трехмерным эффектом. Похоже, нечто подобное и происходило с Эвой в эту минуту. Фигуры, танцевавшие внутри пыльного облака и сами состоявшие из пылинок, проявились внезапно. Они по-прежнему оставались частью пыли, освещенной солнцем, но каким-то загадочным образом обрели индивидуальность. Ближайшие из детей оказывались спиной к Эве, когда проносились в танце, а дети по другую сторону хоровода обращались к ней лицом. Они держались за руки, двигаясь справа налево. Волчок! Они были похожи на детей, нарисованных на волчке! Они водили хоровод, держась за