Гэйб Калег, опасаясь за душевное состояние жены, которая винит себя в исчезновении их младшего ребенка, снимает дом в тихой провинции, куда и перевозит семью. Несуразный и зловещий особняк мало похож на тихое, уютное жилище — Крикли-холл полон призраков и загадок. Много лет назад, еще во время Второй мировой воины, эти места сильно пострадали от страшного наводнения, а все обитатели Крикли-холла погибли. Только ли стихия лишила их жизни? И чего желают призраки, населяющие таинственный дом? Новый роман Джеймса Герберта, признанного мастера мистики, соперника самого Стивена Кинга, писателя, книги которого переведены более чем на тридцать языков, впервые на русском языке!
Авторы: Герберт Джеймс
за неправильное поведение — например, детей заставляли стоять весь день на одном месте, в холле, в одном только нижнем белье.
— Нэнси мне рассказывала об этом. — Перси неловко повернулся на стуле. — Она говорила, детей часто оставляли без еды на весь день или заставляли принимать холодную ванну. Иногда, когда Криббен впадал в ярость, он избивал их толстым кожаным ремнем, который носил постоянно, но обычно пользовался вот этой палкой. Нэнси пыталась прекратить все это, но Криббены ее не слушали, они говорили, что дети нуждаются в очищении от грехов, вот так.
Эва внимательнее всмотрелась в страницу, на которой остановилась.
— Вот этот мальчик, Стефан Розенбаум, упоминается чаще других, он, похоже, записан чуть ли не на каждой странице… Вы вроде говорили мне, что он поляк и почти не говорил по-английски? И ему было всего пять лет?
Старый садовник кивнул.
— Пять лет, да.
У него это прозвучало как «пьять».
— Но почему его так часто наказывали? Он что, был слишком испорченным?
— Да никто из них не был плохим, миссис Калег. Они все были хорошими детьми, подвижными, веселыми, когда приехали сюда. Но все это из них скоро выбили. Нет, у Криббена имелись особые причины не любить того маленького поляка.
— Загляни в середину книги, — предложил Гэйб Эве, и она так и сделала.
Почерк Криббена изменился: он стал более размашистым, иногда напоминая настоящие каракули, — буквы то увеличивались, то становились неразборчивыми. Но смысл записей оставался все тем же, и Эва перевернула еще несколько страниц. Почерк менялся почти драматически, как будто писавший постепенно сходил с ума, а наказания становились все более суровыми и частыми. Вскоре записи стали похожи на бред лунатика. Десять ударов бамбуковой плетью, пятнадцать, двадцать… И имя Стефана Розенбаума повторялось чаще и чаще. Так избивать пятилетнего малыша! Но почему именно Стефан, почему именно он вызывал такую безумную жестокость?..
Как будто услышав мысли Эвы, Гэйб сказал:
— Переверни сразу несколько страниц. Увидишь, как сильно изменился почерк, там вообще местами ничего не понять, как будто Криббен просто лупил пером по бумаге. И поймешь, почему он так преследовал этого малыша Стефана.
Эва стала листать страницы быстрее, не читая отдельных записей, просто вглядываясь в общую картину. И вот она увидела… Это была истинная причина бесконечных издевательств над одним и тем же малышом.
Кривые буквы теперь уже чертила рука, похоже, не управляемая головой. Но слово, заставившее Эву замереть от ужаса, было написано отчетливо, остроконечными заглавными буквами — и это слово просто и доступно излагало причину, по которой Стефана Розенбаума непрерывно терзали: ЕВРЕЙЧИК.
Буквы были написаны с силой, перо просто вдавливалось в бумагу, как будто писавший был разъярен до предела — нет, он скорее был в расстройстве, в умственном расстройстве, — и презрение, испытываемое писавшим к ребенку, было настолько недвусмысленным, что Эва просто задохнулась от ужаса.
— Как он мог… — Она умолкла на полуслове.
Перси наклонился к ней, положив на стол между ними костлявую мозолистую ладонь.
— Есть, знаете, люди, из тех, что прошли последнюю мировую войну, которые хотели бы все забыть, им не нравится помнить, как в те дни ненавидели евреев. И многие из тех, которые вообще-то порицают уничтожение евреев, все-таки думают, что Гитлер был прав, когда пытался избавить от них Германию. Подобный фанатизм встречается везде, и среди бедных, и среди богатых. Даже некоторые члены королевских семей пожимали руку Гитлеру до того, как началась война.
— Но… но Августус Криббен был учителем! — возразила Эва. — И он являлся опекуном тех детей! Как он мог быть фанатиком? Его прошлое должны были хорошенько проверить в Министерстве образования, прежде чем доверить ему опеку. И мнение о евреях должны были выявить.
— Как? — возразил Гэйб. — Его вряд ли спрашивали, не имеет ли он претензий к иудеям, не так ли? Да если и спросили, он мог просто-напросто солгать.
— Ох, Криббен и его сестрица отлично умели играть роль, тут уж не сомневайтесь, — сказал Перси. — Ими восхищались и их уважали, когда они поселились в Холлоу-Бэй. Они выглядели как истинные праведники, конечно, немножко замкнутые, немножко неприветливые, но в остальном вполне честные и добрые люди, такими их местные и считали. На нашего тогдашнего викария они произвели впечатление, я уж вам говорил об этом, миссис. Старый преподобный Россбриджер верил, что Криббены не могут сделать ничего неправильного. И его, конечно,
