Тайна Крикли-холла

наконец, что весь этот год, отрицая смерть Кэма, Эва обманывала саму себя, но не готова была себе в этом признаться — особенно себе. Часть ее ума отрицала мысль о том, что Кэм мертв, но другая, более глубинная часть, давно смирилась с судьбой.
Гэйб сел на маленькую кроватку Кэма, застеленную одеялом с разноцветным рисунком, с бледно-голубой подушкой, — и его чувства наконец освободились, всплыли на поверхность, переполнили его, чтобы в конце концов взорваться.
Плечи Гэйба затряслись, и слезы, которые он сдерживал так долго, хлынули из его глаз, сразу намочив прижатые к лицу ладони. Как будто Гэйб наконец получил разрешение излить свое горе.
Он плакал по своему умершему сыну до тех пор, пока в комнате не стало совсем темно.

Сэм Пеннели, владелец гостиницы «Барнаби», протер барную стойку чайным полотенцем, одновременно оглядывая помещение. Хорошо, конечно, держать паб открытым целый день, только где выручка? Два посетителя, вот и все, что он увидел с трех часов дня. Старина Реджи (так его все называли), взявший обычную маленькую кружку горького пива и тянувший ее по меньшей мере в течение часа, прежде чем заказать наконец вторую, сидел на своем привычном месте у очага — в матерчатой кепке и шарфе; штормовку он все-таки снял и положил на соседний стул. Старина Реджи давно вышел на пенсию, так что почти все дни и вечера проводил в «Барнаби», готовый поговорить с любым, кто только с ним поздоровается, — но все же предпочитал сидеть в одиночестве, и можно было не сомневаться, он вспоминает старые добрые времена. Сегодня он, заказывая половинку горького, пожаловался на дурную погоду, похожую на ту, что стояла в сорок третьем году. Сам Реджи в то время был просто сосунком, но помнит, вот такой же дождь вызвал в конце концов Великое Наводнение. Сэму не нравились подобные разговоры — они раздражали других посетителей, боявшихся, что наводнение может повториться.
— С природой не поспоришь, — мрачно заметил старик, отсчитывая деньги за пиво (пенс в пенс).
Может, он и прав, но это вовсе не значило, что следует зря тревожить людей. Ведь и без того кое-кто из местных начал поговаривать об отъезде куда-нибудь к родственникам или друзьям, в более безопасные края, переждать, пока весь этот водопад не прекратится. Но Сэм не видел в этом смысла, и не из боязни потерять своих постоянных посетителей. Он-то знал, в любом случае ничего не случится, потому что русло реки давно расширили, а берега укрепили.
Он вытер руки полотенцем, и его взгляд, оторвавшись от бара, сдвинулся на другого посетителя, сидевшего за маленьким угловым столиком. Тот, похоже, углубился в раздумья или воспоминания, так же как старина Реджи.
Сэм был рад этому гостю. Мужчина сразу заказал двойной бренди, а потом еще и повторил заказ. Хозяин «Барнаби» нахмурился. Он не разговаривал с посетителем, лишь сказал обычные вежливые слова, когда тот брал первый «Хеннеси», — просто поздоровался и сделал замечание насчет дурной погоды, но все же Сэму показалось, что этот человек ему знаком. Вот только откуда?
Наконец Сэм вспомнил. Этот мужчина не в первый раз появлялся в его гостинице — он приходил раз в год, иногда дважды за год. Сэм припомнил его потому, что гость всегда заказывал одно и то же: двойной бренди, обязательно «Хеннеси», и всегда безо льда или содовой. Да-да, этот человек появляется здесь уже несколько лет подряд, и, конечно, Сэму он кажется незнакомцем, потому что перерывы между его визитами очень велики. Посетитель никогда не говорит ни с кем. Сэм только и слышал от него, что «здравствуйте» да «спасибо», когда тот забирал свою выпивку.
Редкий гость Сэма не имел при себе ни газеты, ни книги — он как будто полностью сосредоточился на стакане бренди, стоявшем перед ним на маленьком круглом столике. Он явно погрузился в свои мысли. И на его лице блуждала полуулыбка.

Маврикий Стаффорд почти не видел стоявший перед ним стакан с медно-золотым напитком. Его пальцы обхватили выпуклое стекло, он оперся локтями о стол, и, хотя он смотрел прямо на бренди, мысли его витали далеко. Как и старик, сидевший возле горящего очага, он умчался в прошлое, вспоминая другую эпоху.
Большинство эвакуированных собирались Лондонским городским Советом по школам, сиротским домам и прочим заведениям Южного Лондона. Их грузили в экипажи (или шарабаны, как тогда говорили, с легкой улыбкой вспомнил Маврикий) либо автобусы, доставляя на вокзал в Паддингтоне, но часть ребят забрали прямо у огорченных и недовольных матерей. Сотни детей скопились в огромном вестибюле вокзала, и у каждого