Гэйб Калег, опасаясь за душевное состояние жены, которая винит себя в исчезновении их младшего ребенка, снимает дом в тихой провинции, куда и перевозит семью. Несуразный и зловещий особняк мало похож на тихое, уютное жилище — Крикли-холл полон призраков и загадок. Много лет назад, еще во время Второй мировой воины, эти места сильно пострадали от страшного наводнения, а все обитатели Крикли-холла погибли. Только ли стихия лишила их жизни? И чего желают призраки, населяющие таинственный дом? Новый роман Джеймса Герберта, признанного мастера мистики, соперника самого Стивена Кинга, писателя, книги которого переведены более чем на тридцать языков, впервые на русском языке!
Авторы: Герберт Джеймс
моросил.
Эва тронула черную металлическую ручку, и половинка большой двери легко распахнулась. Она шагнула внутрь, остальные последовали за ней, но Гэйб сделал это весьма неохотно. Хотя внутри царил сумрак, окна с цветными витражами сияли над ними, даже несмотря на темный день. В церкви был лишь один, центральный проход между скамьями, ведший к высокой кафедре и алтарю. Часть скамей впереди огораживал барьер с дверцами, так что эти места обособлялись от остальных, и Эва предположила, что когда-то в здешней общине обретались довольно важные и известные прихожане… а может, и до сих пор есть. Ее шаги отозвались эхом в пустом помещении, когда она направлялась вдоль прохода к общим, открытым скамьям. Эва опустила колени на низкую скамеечку с подушкой и склонила голову, закрыв лицо ладонями.
Лорен оглянулась на Гэйба, и тот коротко кивнул дочери. Лорен подошла к матери и опустилась на колени рядом с ней, и Келли последовала ее примеру. Только Келли сидела на деревянной скамье, пока Лорен и ее мать молились.
Стоя вдали от них, Гэйб отчаянно желал обрести такую же веру. Но он ощущал лишь гнев, да, гнев на Бога, который заставил их пройти через мучения. Если, конечно, этот самый Бог вообще существовал. Если Он существовал, то Он, похоже, не слишком заботился о той части своих творений, что называлась родом человеческим.
Кулаки Гэйба сжались, он стиснул зубы, прикусив нижнюю губу. Ему хотелось двинуть кулаком по каменной колонне, торчавшей рядом. Но вместо того он отвернулся и заставил гнев утихнуть, превратиться в горечь. Пусть Эва и Лорен молят о чуде. Что касается его самого, он знает, чудес никогда не случается, по крайней мере в этой жизни. А эта жизнь — единственная, о которой ему доводилось слышать.
Гэйб, стараясь выбить из головы бесполезные мысли, повернулся и пошел по неровному каменному полу в противоположный конец церкви. И тут он увидел эти имена — на полированной доске, прикрепленной к задней стене здания. На самом деле там были две доски, висевших вплотную друг к другу, но его заставила остановиться первая.
На белом фоне, пожелтевшем от времени, было крупно написано:
А ниже Гэйб увидел список детей, умерших во время шторма:
Арнольд Браун, 7 лет
Мэйвис Боррингстон, 7 лет
Пэйшенс Фрост, 6 лет
Бренда Проссер, 10 лет
Джеральд Проссер, 8 лет
Стефан Розенбаум, 5 лет
Евгений Смит, 9 лет
Маврикий Стаффорд, 12 лет
Сьюзан Трейнер, 11 лет
Мэриголд Уэлч, 7 лет
Вилфред Уилтон, 6 лет
Читая имена мертвых детей — причем все они были сиротами, — Гэйб, кажется, потерял чувство времени и места. Он целый год сдерживал свой гнев и свое изнуряющее горе почти целый год, чтобы выглядеть твердым и сильным в глазах Эвы и их дочерей, он не позволял себе сломаться, раскиснуть, показать свою слабость перед лицом несчастий — потому что семья нуждалась в его силе, особенно Эва, винившая во всем себя. Но сейчас, в этой маленькой древней церкви, глядя на скорбный список погибших, Гэйб почувствовал, как лишается самообладания. Шестьдесят восемь, так сказал владелец ресторана в деревне, шестьдесят восемь человек утонули и были раздавлены обломками. И сколько же было среди них детей?
Гэйб склонил голову, невидяще уставившись в каменный пол перед собой, его плечи опустились.
Он был достаточно умен, чтобы понимать: его тяжкое горе ищет выхода высвобождения, и, сбросив однажды маску, он может излечиться, хотя бы отчасти. И вот эта простая, но выразительная памятная доска, посвященная погибшим детям, оказалась чем-то вроде катализатора, сдвинувшего его с мертвой точки, потому что подтвердила его уверенность в бесконечной и неизменной
