Тайна Крикли-холла

Старик печально покачал головой, вспоминая.
— Криббен шел впереди, возглавлял процессию, а Магда — сзади, она следила, чтобы дети не нарушали порядка. Маврикий Стаффорд шел рядом с ней, это тот высокий мальчик, о котором я говорил, он выглядел постарше своих лет. Почему-то Криббены обращались с ним не так, как с другими. Потом я узнал, что он был доносчиком. Рассказывал Криббенам обо всем, что другие дети делали неправильно. Высокий, да, но костлявый и двигался неловко. Помню, он усмехнулся, когда проходил мимо меня, так, знаете, нахально усмехнулся, у него еще одного зуба не хватало. Другие дети его не любили, и у них были причины, конечно. Учительский любимчик, вот кем он был. И подлый парень, очень подлый. Просто змея. Я это все узнал, когда в Крикли-холл приехала Нэнси, учительница.
Перси снова замолчал на какое-то время, и Эва подумала, что он, возможно, восстанавливает в памяти портрет Нэнси. Похоже, Перси унесся в мыслях куда-то далеко, затерявшись в другом времени.
— Расскажите мне о ней, — мягко попросила Эва, и старый садовник очнулся, откашлялся, слегка выпрямился.
— Нэнси… Ее фамилия Линит, так маленькую птичку называют — «линит», коноплянка… и ей было всего девятнадцать лет. Хорошенькая девочка, такая хрупкая с виду, но сильная духом, если вы понимаете…
Как и одиннадцать эвакуированных детей, Нэнси Линит тоже была сиротой, воспитанной в закрытом учебном заведении в одном из пригородов Лондона. Когда ей исполнилось шестнадцать, она покинула школу, чтобы посвятить свою жизнь обучению и воспитанию бедных детей, в особенности сирот, как она сама. И она с радостью ухватилась за возможность поработать с сиротами в Холлоу-Бэй. У Нэнси были кудрявые волосы, они светились, как начищенная медь, и падали ей на плечи, — сказал Перси, грустно глядя на Эву. — И добрые глаза, такого же цвета, как лесной орех, и веснушки на щеках, — а выглядела она лет на двенадцать, не больше. Ну, мы с ней вроде как подружились, я и Нэнси. Ох, я знал, конечно, что она слишком хороша для меня, и думал вообще-то, что мне повезло быть рядом с ней только потому, что у нее рука была больная, сухая. Для меня-то это ничуть ее красоту не портило, ни капельки, но другие парни в те дни… Ну, в те дни так уж относились к людям с какими-то недостатками. Это уж потом, когда война закончилась и вернулись все эти пилоты и моряки, с обожженными лицами, да без рук или ног, — ну да, тогда люди начали по-другому относиться к подобным вещам. Хотя и не все, правда… некоторые и по сей день терпеть не могут чужой беды, но я думаю, это дело обычное.
Он снова грустно, очень грустно покачал головой.
— Ну, как бы то ни было, мы с Нэнси подружились… можно даже сказать, я за ней ухаживал… и через нее-то узнал о том, что происходит в Крикли-холле, о том, чего сам не мог увидеть…
Расписание дня детей было строгим и соблюдалось неукоснительно. Они каждое утро вставали в шесть часов, включая и воскресные дни, и, перед тем как умыться и одеться, заправляли свои кроватки. Потом завтракали, потом собирались в большом холле, где Криббен читал им молитву. В восемь начинались уроки в большой классной комнате, она служила также и столовой. Там стояли столы, и складные стулья, и учительский стол с выдвижными ящиками, и раскрашенный оловянный глобус — он стоял на буфете. И еще там была классная доска на подставке. Ланч у детей был в двенадцать, на него отводилось всего двадцать минут, потом ребята должны были заниматься хозяйственными работами: подметали пол, вытирали пыль, полировали мебель. По субботам пол основательно мыли, чистили камины и снова разжигали огонь в гостиной для Криббенов (несмотря на постоянный холод, наполнявший дом из-за подводной реки, бойлер никогда не использовался, и большие железные радиаторы всегда оставались ледяными). Уроки возобновлялись в два часа и заканчивались в шесть. После дети могли читать в спальне до семи, никаких игр им не разрешали, и затем они ужинали. После ужина — купание, причем строго по очереди, у каждого ребенка был для этого свой день. Потом снова собрание для молитвы, и ровно в восемь в доме гас свет — дети ложились спать.
Нэнси сняла комнату в деревне и в Крикли-холл являлась ровно в 7.45 каждое утро, чтобы заниматься с детьми, уходила она оттуда в шесть часов вечера.
— Нэнси больше всего огорчалась из-за того, что детей постоянно наказывали. Криббены их били, иногда кожаным ремнем, но чаще палкой. Нэнси была тихой малышкой, но она ужасно расстраивалась, видя, как обращаются с сиротами. Она много раз пыталась спорить с Криббенами, но боялась заходить слишком далеко, потому что ее могли просто выгнать, а ей нестерпимой стала мысль, что она расстанется с детьми, она просто не могла этого допустить, ведь без нее с ними