Тайна поместья

и двести лет назад.
На мне было нарядное платье свободного покроя из темно-серого бархата, с широкими рукавами и с воланами из нежно-зеленого кружева вокруг шеи. Я выписала его к Рождеству из Хэрроугейта и была уверена, что ничего более подходящего к случаю и к моему положению я бы найти не смогла.
Я уже знала от Рут, что, по семейной традиции, обмен рождественскими подарками всегда происходит за ужином, поэтому не удивилась, увидев разноцветные свертки, горками возвышающиеся рядом с, накрыты ми приборами. Я заметила, что имена всех присутствующих были написаны на маленьких карточках, которые указывали каждому из нас, где он должен сидеть. Места были накрыты на довольно большом расстоянии друг от друга, потому что на весь этот длинный стол нас было всего семь человек. Однако, как мне сказал сэр Мэттью, после ужина ожидалось несколько человек гостей, которые вместе с нами будут пить вино в честь праздника. Среди них, как я знала, будут доктор Смит, Дамарис, священник Картрайт с женой и кое-кто из членов их семьи.
Когда я спустилась, Рут была уже внизу и о чем-то говорила с Уильямом, который вместе с двумя горничными хлопотал у столика на колесах.
Увидев меня, Рут сказала:
— А-а, вот и вы. Ну, как вы себя чувствуете?
— Очень хорошо, благодарю вас.
— Я очень рада. Было бы слишком досадно, если бы вам сегодня нездоровилось. Но если вы устанете и захотите уйти к себе до того, как все начнут разъезжаться, вы всегда можете незаметно исчезнуть. Я извинюсь за вас перед гостями.
— Спасибо, Рут.
Она неожиданно взяла мою руку и сжала ее в своей. Это было первым проявлением тепла, которое мне от нее удалось получить за все время. «Вот что значит Рождество», — подумала я.
Вслед за мной в холле появилась Хейгэр. Я смотрела, как она спускалась по лестнице, и, хотя ей при этом приходилось опираться на палку, она все равно выглядела очень величественно. На ней было бархатное платье цвета гелиотропа, который удивительно шел к ее седым волосам. Платье было сшито по моде двадцатилетней давности, что его совсем не портило, и я подумала, что никогда в жизни не видела человека, в облике и манерах которого было столько достоинства, как у Хейгэр. Я была уверена, что многие перед ней трепетали, и меня очень радовало, что мы с ней подружились.
Ее шею украшало изумрудное колье, в ушах были такие же серьги, а на пальце сверкал огромный изумруд квадратной огранки.
Подойдя к нам, она на мгновение приложила щеку к моей и сказала:
— Ну что ж, Кэтрин, мне очень приятно видеть вас среди нас в этот день. Саймон еще не спускался? — Она покачала головой с притворной досадой: — Я уверена, что он тянет время, переодеваясь к ужину.
— Саймон никогда не любил наряжаться ради особых случаев, — сказала Рут. — Я помню, он как-то сказал, что ни один случай не стоит подобных хлопот.
— Да, у него весьма своеобразное отношение ко всему этому, — согласилась Хейгэр. — А вот и Мэттью. Как поживаешь, Мэттью?
Сэр Мэттью в этот момент спускался по лестнице, а за ним я увидела тетю Сару.
У Сары был очень оживленный вид, и она была одета в голубое атласное платье с довольно-таки вызывающим декольте и с игривой отделкой из лент и кружев. То ли благодаря своему наряду, то ли из-за того детского предвкушения праздника, которое легко читалось на ее лице, она вдруг показалась мне намного моложе своих лет.
Она взглянула на накрытый стол и радостно воскликнула:
— Ой, подарки! Это самое интересное, правда, Хейгэр?
— Ты, наверное, никогда не повзрослеешь, Сара, — отозвалась Хейгэр.
Но Сара уже повернулась ко мне.
— Ты ведь любишь подарки, Кэтрин? Разве не так? У нас ведь с тобой много общего, правда? — Обращаясь к Хейгэр, она добавила: — Мы так с ней решили, когда… когда…
Она так и не договорила, и в этот момент на лестнице появился Саймон. Я впервые видела его в вечернем костюме и подумала, что, хотя красивым его назвать было, пожалуй, нельзя, у него, несомненно, была очень незаурядная и изысканная внешность.
— Ага! — воскликнула Хейгэр. — Так, значит, мой внук все-таки решил подчиниться традиции.
Он подошел к ней и поцеловал ей руку, и я заметила довольную улыбку на ее губах.
— Бывают случаи, — сказал Саймон, — когда ничего не остается, кроме как подчиниться.
Мы стояли все вместе в освещенном свечами старинном холле, и вдруг сверху, с галереи менестрелей, зазвучала скрипка. Все тут же умолкли и посмотрели наверх. На галерее было темно, но скрипка продолжала играть, и я узнала мелодию под названием «Свет ушедших дней».
Первой заговорила Хейгэр.
— Кто это? — спросила она.
Ей никто не ответил, но звуки скрипки по-прежнему лились сверху,