Тайна распятия

Иешуа есть покушение на власть первосвященника, на закон иудейский. Каифа злобен и честолюбив, но он не глуп. Мои люди также докладывают, что дело это рассматривал царь Ирод, который поддержал решение Каифы. Редкое единодушие для этих двух скорпионов, обычно готовых съесть друг друга! Для империи же Иешуа опасен с той точки зрения, что…
— Я хочу знать, что думают о нем иудеи, — грубым окриком прервал его Пилат. Заумные речи Афрания иногда его очень раздражали. — Не твое дело рассуждать об интересах империи! Это моя привилегия!
— Да, префект, — Афраний почтительно поклонился, — прошу простить меня. Я буду краток. Мы знаем, что у него есть последователи, точное число которых установить довольно трудно, но у него есть влиятельные враги, которые нам известны. Если казнишь его — нельзя исключить бунта кучки его последователей, а не казнишь — наживешь смертельных врагов среди его могущественных противников. Все равно ведь приговор вынес синедрион, ты лишь не противься ему…
В этот момент в комнату вошел писарь. Афраний поклонился и беззвучно ретировался на балкон. Он всегда чувствовал, в какой момент ему лучше было уйти.
— Прибыл Каифа, — доложил Марк. — Прикажете провести его сюда?
— Нет, пусть ждет в зале суда. Мы с ним там поговорим, — ответил Пилат. — А тем временем пусть стража приведет мне сюда этого Иешуа из Назарета.

— Так ты совсем не так прост, каким кажешься, — такими словами встретил Понтий Пилат арестанта. — Как успел ты за столь короткое время нажить себе столько смертельных врагов?
— У меня нет и не может быть врагов, — ответил на это Иешуа. — Я люблю всех людей, и я никому не сделал зла.
— Заблуждаешься, у тебя есть множество врагов, и они сильны и могущественны. А твоя проповедь о едином вселюбящем Боге и о его царстве на земле — это ошибка, цена искупления которой — твоя жизнь.
— О нет, префект, это совсем не так! Нести людям истину не может быть ошибкой. Бог — един, и я лишь его посланник, призванный свидетельствовать об этом. Он — Отец Наш Небесный, и для него все дети равны и любимы.
— Я это уже слышал, не утомляй меня понапрасну. Впрочем, оставим богов в покое. Ответь мне прямо и сейчас: являешься ли ты потомком царя Давида и — смешно сказать — претендуешь ли ты на царство Иудейское?
Иешуа пожал плечами.
— Зачем мне все это? Да и какой из меня царь?
Лицо Пилата вдруг налилось кровью. Он в ярости вскочил с кресла и закричал:
— Нет, я не верю тебе! Ты все лжешь! Я знаю, что ты задумал! Ты хочешь сделать людей равными перед единым для всех Богом? И плебея, и торговца, и римского гражданина, и сенатора? Эллины, римляне, сирийцы, египтяне — все одинаковы перед ним? С иудеями с их Богом и Храмом и так сладу нет, день ото дня ждешь то волнений, то восстания, так ты и всех остальных толкаешь на такой же путь? Конечно, зачем тебе какое-то царство, если ты задумал усадить над всеми единого Бога, стать его наместником и получить сразу всю Вселенную? Хочешь стать царем царей? Разрушить империю? Свергнуть власть Рима? Как смеешь ты подвергать сомнению божественность кесаря, как смеешь ты оспаривать пантеон римских богов?
Я, префект Иудеи, Идумеи и Самарии, всадник Гай Понтий Пилат, заявляю тебе, что знаю только одного Бога и служу ему, — это император Тиберий, и другого Бога для народов империи нет, быть не может и никогда не будет!
— Ну что ж,
каждый сам выбирает, кому служить и кому молиться , — с необыкновенным спокойствием в голосе произнес Иешуа. — И в чем моя вина? Я же говорю тебе — я только выполняю волю Всевышнего, и не в твоей власти изменить то, что им предначертано…
— Ты ошибаешься! — вновь вскричал Пилат. — Лишь воля Рима есть воля богов, и эта воля священна! Я не дам распять тебя, обвинить Рим в убийстве пророка из рода Давида и поднять восстание! Я спасу мир от твоего бессмертия!
— Но это ничего не даст и ничего не изменит. То, что должно, все равно свершится, и истина о едином вселюбящем Боге останется истиной, которая не зависит от твоей власти. Я не знаю, о каком восстании ты говоришь, — насилие чуждо мне, ибо я точно знаю, что
нельзя сделать свободной жизнь одного, лишив свободы и жизни другого.
Но Гай Понтий Пилат его уже не слышал. Он решительным жестом приказал страже увести арестанта, а сам отправился в зал суда. Там его ожидал первосвященник.

Иосиф бар Каифа, высокий, с длинной черной, тщательно расчесанной и завитой бородой, богато разодетый по случаю праздника в шелка и в мудреном головном уборе первосвященника, одиноко,