Тайные знаки

за человеческими руками. Когда кусок ветчины окачался на плитке бордюра, кошка опустила лапу и облизнулась.
— Кис-кис-кис… — опять позвала Марго и вздохнула. — Ну вот! Ты меня боишься! Ладно. Я ухожу!
Остаток ветчины она съела сама, следуя дальше изгибам дорожки.
Вскоре рыжая кошка обогнала Марго. Она перепрыгивала с надгробия на надгробие и, достигнув старого каменного склепа, юркнула внутрь и исчезла.
Марго остановилась.
В тишине был слышен только шелест ветра и тонкое поскрипывание резной дверцы. Порыв ветра загудел в ветвях огромного каштана и, качнув створку, открыл ее настежь. В сумраке склепа празднично светился витраж — разноцветная стеклянная мадонна смотрела на мир из полукруглой рамки с бесполезным сочувствием.
Марго вошла внутрь склепа.
Это была маленькая комнатка с двумя скамеечками по бокам. Пахло грибами и мхом. Склеп напоминал небольшой дачный домик или домик с детской площадки. Не было в нем никакой потусторонней страшной мистики. Дух покойника усоп тихо и безмятежно. В бозе. Пожалуй, было бы возможно зайти сюда и ночью. Без страха. Без анестезии.
Откуда-то снизу, из-под плиты, донеслось мяуканье. Марго опустилась на корточки и увидела под одной из скамеек огромный пролом, куда можно было бы при желании влезть. Впрочем, какой-то клошар, вероятно, жил там когда-то — стенки пролома были выглажены чьим-то телом до блеска. Жил когда-то, не теперь, потому что не было ни запаха, ни обязательных следов присутствия — свежих окурков, следов ног.
Марго села на лавочку и задумалась. Отходняк после ночного дурения превратился в дурноватую слабость и жесткость мышц. Думать ни о чем не хотелось. Ни о роботах, ни о запутанных причинах событий, ни о Поле, ни об Андрэ.
Когда-то в детстве они ходили с бабушкой на могилку к кому-то из предков. Марго не помнила к кому. Наверное, бабушка говорила, но тогда Лизонька Кошкина была мала, а потом родители уехали и Лиза больше не видела бабушку. Семья Кошкиных получала от нее письма с жалобами на Верку и редкие бедные посылки. Сначала Лиза скучала, а потом стало не до того — надо было уже разбираться со своей судьбой.
Тогда она больше всего хотела не повторить жизнь своих родителей. Этот вариант казался ей самым ужасным, какой только можно представить. Потом, когда жизнь Кошкиной Лизы уже закрутилась так, что даже намека на сходство с жизнью матери в ней не осталось — главным было не выйти замуж в восемнадцать лет, как это сделала старшая Кошкина (то есть она тогда была совсем не Кошкина, а… а-а-а… нет. Марго не могла вспомнить) — Лиза на этот счет успокоилась и вместо отталкивающей неприязни начала испытывать к родителям любопытство.
Потом сочувствие.
Было жаль их. …на что потратили они свою жизнь? Они никогда не выглядели счастливыми, и никогда не верили в возможность счастья. Но, если они отказались от того, чтобы быть счастливыми, значит была на то веская причина? Ведь не могли же они потратить жизнь впустую просто так, по неосторожности или легкомыслию. Значит, они надеялись на нее, на свою дочь. Наверняка, они рассчитывали, что она-то уж точно узнает, ради чего все это, и наконец-то добудет кусок счастья, от которого достанется доля и родителям, и бабушке с дедушкой, и старшей Верке, что осталась жить с бабушкой, и близнецам, что вели с Кошкиной постоянную войну.
Так командировочный, съездивший в Москву, привозит всем столичные новости и мелкие сувениры. Да. Несомненно так. Она, Елизавета Кошкина, должна была стать тем пророком, что видел Бога лично. Родители отправили ее в командировку в будущее, надеясь, что дочь найдет то, ради чего они старались и утомляли свои души в терпении, а тела в труде.
А она — не смогла. Не-смо-гла! Вместо света и радости у нее внутри черная пронизывающая пустота и равнодушие. Как-то по-другому надо было жить. А как? Так, как мать? Нет уж. К черту такую тоску! Лучше грешить бессовестно и беспробудно — по крайней мере, будет за что гореть. Можно было попробовать быть, как Чижик, ослепительной в своем неземном горении, и бесплотной в своей чистоте, но…
По лезвию бритвы, по грани, не досыпая, не рассчитывая, не обнадеживаясь, не позволяя, не привязываясь, не… Эта тема уже обсуждалась и закрыта. Жалость, трусость… Слаб человек. А раз так, то следовало бы, честно признав поражение, покончить со всей этой маятой и освободить место для других, более нужных жизни людей.
Но она жила.
Может быть, здесь, в чужой стране, все будет иначе. Может быть, здесь есть люди, что надоумят ее, как принять ту жизнь, что обычна и привычна для всех мужчин и женщин. Странно, что десять школьных лет приходится учить разные вещи типа тригонометрии, истории, физики, литературы, и никто —