Известный в гламурных кругах фотограф после смерти матери неожиданно становится богатым наследником. Однако уже на следующий день его жизнь превращается в кошмар: в него стреляют, пытаются запереть в психушку и обвинить в убийстве, которого он не совершал. Александр Бродка не понимает, что за ним охотится самая могущественная в мире организация — ватиканская мафия…
Авторы: Ванденберг Филипп
сутана с тридцатью вышитыми вручную петлями, короткая пелерина с капюшоном, а также шапочка из дома Гаммарелли — лучший адрес для господ его положения.
Пожевывая окурок своей сигары, угрожавшей вот-вот догореть, государственный секретарь раздраженно проворчал:
— Итак, что стряслось, Фазолино? — При этом он, словно рысь, следил за тем, что происходит на всех экранах, расположенных за спиной посетителя.
— Ваше преосвященство, — издалека начал Фазолино, — мне очень неприятно говорить об этом, но вы же знаете, что я принадлежу к числу самых преданных ваших слуг.
— Ближе к делу, Фазолино! Не распинайся!
— Ваше преосвященство, у меня был старый слуга по имени Арнольфо, который верно служил мне двадцать лет. Он был стар и в последние годы несколько… со странностями. Недавно его хватил удар.
— Да упокоится он с миром. Что дальше?
— После смерти Арнольфо я заметил, что мой верный слуга при жизни обкрадывал меня. Он брал не деньги, нет, нет. Вероятно, Арнольфо собирался меня шантажировать. Похоже, он вовсе не был тем добродушным дурачком, каким старался казаться. Он знал обо всем, что происходит в доме, больше, чем мне бы того хотелось. Знал он и о вас кое-что, ваше преосвященство.
Государственный секретарь вынул изо рта окурок сигары и раздавил его в пепельнице, словно хотел избавиться от мрачных мыслей. Он молча взирал на Фазолино.
— Очевидно, он подслушивал даже мои телефонные разговоры, — продолжал Альберто, неуверенно поглядывая на Смоленски. — Ну а у меня была привычка записывать все важные разговоры, то есть вести нечто вроде заметок или дневника. После смерти Арнольфо я сделал ужасное открытие: в моем архиве не хватало двадцати кассет. Они просто-напросто исчезли.
Смоленски вскочил так резко, что стул, на котором он сидел, отлетел к книжным полкам. Он заложил руки за спину и быстрым шагом подошел к окну. Посетителя своего он не удостоил даже взглядом. Наконец кардинал бесцветным голосом произнес:
— Ты хочешь сказать, что на исчезнувших кассетах были записаны тайные послания?
— К моему сожалению, ваше преосвященство, именно так. Насколько я могу судить, Арнольфо выбрал только определенные кассеты.
— Это значит…
— Да, ваше преосвященство. Кажется, он знал о наших планах по поводу операции «Urbi et orbi
».
— Боже мой! — прошептал кардинал.
В первый раз Фазолино слышал из уст кардинала набожные слова. Но кардинал воспринял его признание настолько спокойно, что Фазолино не на шутку испугался. Он слишком хорошо знал человека в пурпурном одеянии и не сомневался, что после продолжительного молчания обязательно последует вспышка ярости.
— Я не могу себе даже представить, — с нажимом сказал Фазолино, — чтобы кто-нибудь сумел найти применение кассетам. Все имена зашифрованы. Неужели кому-то удастся их разгадать?
Государственный секретарь Ватикана подошел к Фазолино вплотную и зловещим шепотом спросил:
— И что же твой верный слуга сделал с кассетами?
— Он завещал их своему племяннику. А тот их продал.
— Кому?
— Человеку, который часто работал на меня. Вальтер Кайзерлинг, фоторепортер из Гаеты. Но тот, по его словам, подарил их, поскольку не нашел им применения.
— Вот как. Значит, подарил.
Фазолино смущенно уставился в пол.
— Я не решаюсь сказать кому.
Кардинал схватил Фазолино за подбородок и, не отводя взгляда, спросил:
— Кому?
— Этот человек нам хорошо знаком. Его фамилия Бродка.
Смоленски оттолкнул Фазолино с такой силой, что тот не удержался на ногах и упал. Но кардинал не успокоился, он вцепился в Альберто двумя руками, поднял его и железной хваткой прижал к стене, на которой мерцали экраны.
Краем глаза Фазолино заметил на одном из этих мониторов одетого в белое мужчину, неподвижно сидевшего в кресле. Картинка шла с потолка и, судя по всему, снималась тайком, как и большинство других изображений на мониторах. Но в данный момент его это мало интересовало. Он боялся жестокости Смоленски и его непредсказуемых поступков.
Фазолино очень удивился, когда кардинал внезапно отпустил его, пригладил свои редкие, крашенные в черный цвет волосы и снова вернулся за письменный стол, за которым сидел до этого. Вынув из ящичка с сигарами одну из самых дешевых, которые он курил по причине бережливости, кардинал подпалил ее при помощи спички и несколько раз по привычке подул на тлеющий край. Затем затянулся и с силой выпустил дым в потолок.
— Фазолино, — произнес он, не удостоив посетителя даже взглядом, — ты — идиот. Такое могло произойти только с законченным недоумком.
