Тайный заговор

сначала попробовал поискать в Сан-Заккарии, это далеко отсюда, в Сабинских горах. Там есть монастырь для пожилых братьев, нуждающихся в уходе.
Бродка прекрасно понял, что имел в виду брат, однако, изобразив на лице недоумение, воскликнул:
— Но ведь падре Теодорус не нуждается в уходе! Наверное, все дело в том несчастном случае. Но зачем из-за этого прятать его в доме для престарелых?
Привратник поднял обе руки, чтобы успокоить Бродку.
— Это не дом для престарелых, — возразил он. — Это монастырь для братьев ордена, которым трудно жить в общине. Кроме того, синьоры, я не утверждал, что падре Теодорус находится именно там.
— Верно, — ответил, подмигнув ему, Бродка. — И тем не менее огромное вам спасибо.
В любом случае они вышли на след, по всей видимости, единственного свидетеля таинственных похорон. Но вместе с этим у них зародилось страшное подозрение.
В двух кварталах от генеральной курии они нашли кафе и, не присаживаясь за столик, выпили по чашке эспрессо. Оба понимали, что необходимо посовещаться и решить, как действовать дальше.
Зюдов задумчиво водил ложечкой по крошечной чашке.
— Вы ведь говорили с этим Теодорусом. Какое впечатление он произвел на вас?
— Он показался мне очень странным. С одной стороны, он был очень разговорчив и прямо-таки горел желанием рассказать кому-то о своей болезни, но на все вопросы по поводу могилы на Кампо Санто Тевтонико заявлял, что вообще ничего не помнит. Не могу, однако, утверждать, что он был растерян. У меня скорее сложилось впечатление, что он совершенно точно знал, о чем шла речь, но не хотел или не мог об этом говорить.
Зюдов, залпом выпив свой эспрессо, негромко произнес:
— У нас есть свидетель. Мы знаем, где он находится. Вероятно, не по своей воле. Вопрос номер один: как нам к нему пробраться? Вопрос номер два: как заставить его говорить?
Бродка задумчиво смотрел на улицу, на поток машин, ставший в это время очень оживленным. Смеркалось, загорались первые светящиеся рекламы, мигали фары машин.
Как же заставить его говорить, мысленно повторил вопрос Зюдова Бродка.

Жюльетт встала в восемь часов утра и открыла ставни. Озеро Неми все еще было затянуто дымкой, но все вокруг предвещало теплый день. Затем она снова нырнула в постель и придвинулась к Бродке. Тот еще крепко спал.
Он вернулся из Рима почти в полночь, и они не обменялись даже парой слов. Александр сказал только, что его поиски увенчались успехом. И больше ничего. А потом уснул.
Жюльетт, улыбаясь, прижалась к нему. Утро — лучшее время для любви. Указательным пальцем она стала водить по шее, затем по груди и животу Бродки, пробралась к бедрам, доставляя спящему Александру явное удовольствие.
Когда она взяла в руку его пенис, Бродка раскрыл глаза и спросил:
— Который час?
Жюльетт была шокирована. С тех пор как они познакомились — а это произошло три с половиной года назад, — она еще ни разу не видела такой реакции.
— Который час? — повторил он.
Жюльетт села на постели и посмотрела в окно, на виноградники.
— Восемь! — обиженно ответила она.
Бродка поцеловал ее обнаженное плечо.
— Боже мой, мне пора вставать. В девять придет Зюдов.
Жюльетт раздосадованно спросила:
— Этот Зюдов собирается с нами позавтракать?
— К чему иронизировать? Нам нужно поехать в Сан-Заккарию, это в Сабинских горах. Туда упекли монаха с Кампо Санто Тевтонико. Он — единственный свидетель похорон, с которым мы можем встретиться.
— Вот как! А куда ты отправишься со своим новым другом завтра?
Бродка схватил Жюльетт за плечи.
— Ты забываешь, что мы здесь не отдыхаем. Хотя в этой местности об этом очень трудно помнить.
— Ну хорошо, хорошо, — пробормотала Жюльетт.
Совместный завтрак прошел в полном молчании. Бродка мысленно был уже у монахов Сан-Заккарии, а Жюльетт по-прежнему дулась.
Ровно в девять появился Андреас фон Зюдов.
Жюльетт поздоровалась с ним с подчеркнутой сдержанностью.
— Хорошего тебе дня! — сказал Бродка на прощание и поцеловал Жюльетт в щеку. — У тебя остается машина.
— Когда я увижу тебя снова?
— Зависит от того, насколько нам повезет, — ответил он и сел в машину Зюдова.
Он не заметил, что в глазах Жюльетт стояли слезы, слезы ярости и разочарования.

У Бруно Мейнарди еще никогда не было так много денег сразу. Уже несколько дней он хранил купюры в эмалированной хлебнице и пересчитывал их раз за разом: двадцать пять миллионов лир.
Чтобы получить такую сумму, смотрителю музея пришлось бы работать целый год. Поразмыслив, Мейнарди положил все деньги в пластиковый пакет и с тяжелым сердцем