Известный в гламурных кругах фотограф после смерти матери неожиданно становится богатым наследником. Однако уже на следующий день его жизнь превращается в кошмар: в него стреляют, пытаются запереть в психушку и обвинить в убийстве, которого он не совершал. Александр Бродка не понимает, что за ним охотится самая могущественная в мире организация — ватиканская мафия…
Авторы: Ванденберг Филипп
самоубийство.
Бродка поддержал ее.
— Нет тормозного пути? — задумчиво повторил он.
— Я видел уже немало автокатастроф, синьор, но с таким сталкиваюсь впервые.
— Вы уже думали о том, что причиной несчастного случая могло быть покушение?
— Поэтому я и спрашивал о ваших отношениях с графиней Маффай, синьор. С машиной сделали что-то такое, вследствие чего отказала коробка передач и тормоза.
— Вы думаете, это я?.. — закричал Бродка. — Вы серьезно думали, что я мог?..
Бродке не хватало воздуха, и Зюдов попытался успокоить его.
— Это я арендовал автомобиль, — сказал наконец Бродка, все еще донельзя взволнованный. — Неужели вы полагаете, что я стал бы что-то делать со своей машиной?
Никакой реакции от карабинера не последовало.
— У вас есть враги, синьор Бродка? — спросил он после паузы. Это был простой вопрос, и на него следовало дать простой ответ.
— Да, у меня есть враги, — ответил Бродка и вопросительно посмотрел на Зюдова. — Только вот… я их не знаю.
— Как прикажете это понимать? — Карабинер с любопытством уставился на него.
Бродка молча прошел в комнату, которую предоставила ему синьора, и через пару минут вернулся, держа в руке прицел, который нашла в винограднике у дома Мирандолины ее овчарка.
— Позавчера кто-то пытался застрелить меня в доме графини. Однако киллер сбежал и во время бегства потерял этот прицел.
Чиновник спрятал его в пластиковый пакет.
— Полагаю, — сказал он, — вам придется нам кое-что пояснить. Считайте, что отныне вы поступаете в наше распоряжение.
Всю ночь Бродка и Зюдов просидели с синьорой Грацией за столом. О сне нечего было и думать. Бродка жестоко корил себя за то, что в смерти Мирандолины есть и его вина. Он не мог успокоиться, терзаясь от того, что втянул ее в это дело. Он должен был знать, что графиня, оставаясь в Неми, находится в опасности — с тех самых пор, как там появились его враги.
Однако с этой виной ему придется жить. Если, конечно, он сумеет выжить.
На площади Святого Петра, залитой ярким солнечным светом, толпились сотни тысяч людей. Настроение было праздничным.
Настал день urbi et orbi.
Бродка и Зюдов, объехав все заграждения, добрались до переднего блока, зарезервированного большей частью для важных гостей. Оттуда хорошо было видно лоджию.
Накануне Бродка и Зюдов обсуждали вопрос, не должны ли они поделиться своими сведениями с полицией. Бродка был за, Зюдов — против. В конце концов Бродка уступил, поскольку ничего не мог противопоставить аргументу Зюдова, заключавшемуся в том, что им никто не поверит. Чем они располагали? Парой микрокассет с непонятным содержанием и высказыванием трех человек, один из которых был мертв, а двух других подозревали в том, что они уже не совсем в своем уме?
Раздался шквал аплодисментов, когда в сопровождении государственного секретаря Ватикана и папского камергера в лоджию вошел папа. Он казался бледным и хрупким, почти испуганным.
Гораздо больше, чем папа, Бродку привлек Смоленски, маленький сутулый человек с волевым лицом, на котором выделялись черные кустистые брови. Его мантия, роскошная пурпурная накидка, уже из-за одного своего цвета вызывала у Бродки такое же отвращение, как и сам этот человек.
Папа казался трогательным, почти беспомощным. Теперь, когда он начал читать благословение на латыни, Бродка следил за каждым его движением и уже не сводил со старика глаз. Может, поэтому он не заметил беспокойства кардинала, стоявшего справа от папы. Смоленски искоса смотрел на папу, раздававшего благословение на всех языках мира. Его подчеркнуто равнодушный взгляд устремился к колоннаде, снова вернулся к папе, а затем опять на леса балюстрады.
— Joyeueses Paques!
— воскликнул по-французски папа, чуть склонившись к микрофону, который находился прямо у него перед губами.
На площади раздались слабые аплодисменты.
Бродка неуверенно поглядел на Зюдова. Неужели они ошиблись? Неужели они внушили себе нечто, существовавшее только в их фантазиях? И зачем я здесь стою, подумал Бродка. Когда он возвращался к событиям прошедших месяцев, то части головоломки почти складывались — не хватало только одного, решающего, элемента, который бы все объяснил.
Пока Бродка размышлял об этом, анализируя свои сомнения, он пропустил момент и не увидел, как Смоленски полез в складки своей пурпурной мантии, словно хотел ее поправить. Взгляд кардинала снова устремился от папы, стоявшего рядом с ним, к лесам на колоннаде и обратно.
— Счастливой Пасхи! — раздался над площадью голос папы. На губах Смоленски промелькнула
