Вам когда-нибудь признавались в любви по телефону? Наверняка, но только не таким образом. Следователю прокуратуры Маше Швецовой незнакомый голос в трубке объясняется в любви, а потом… обещает убить, причем немедленно. Не подоспей вовремя верный Леша Горчаков с группой захвата, все кончилось бы очень печально.
Авторы: Топильская Елена Валентиновна
взглядами и забыть все происшедшее. На-все-гда. Может, отпроситься в отпуск на неделю, съездить вместе с Сашкой и Хрюндиком в какой-нибудь пригородный пансионат. На заграницу-то денег не наскребем, так хоть в Репино… Нет, Хрюндик не поедет, ему уже скучно с нами. Но оставлять его дома тоже нельзя — вдруг припрется этот маньяк, или, еще хуже, подкараулит его на лестнице… Тьфу, даже думать об этом не хочу!
Все, теперь вообще нельзя быть спокойной ни одной минуты. Если он узнал мой номер телефона и адрес, кто ему мешает выведать, где учится мой сын, или устроить какую-нибудь гадость в бюро судмедэкспертизы, где работает Сашка? Сдать ребенка пожить к отцу или бабушке можно, но это не решает вопроса. В конце концов, их адреса тоже узнать не проблема, да и выследить человека легче легкого…
— Господа, что же делать? — тоскливо произнесла я, даже не заметив, что говорю вслух.
Но Горчаков не ответил, прислушался к чему-то и даже поднял вверх палец, призывая меня тоже навострить уши. С третьего этажа доносились отголоски какой-то свары: вроде бы Тубасов на кого-то наезжал, а кто-то тихо, но твердо отклонял инсинуации. Мы с Лешкой завороженно пошли на голоса и затормозили в конце коридора выше этажом.
Это в начальственных апартаментах в связи с поздним временем уже царило затишье, и даже свет в коридоре был притушен, а на третьем, розыскном, этаже жизнь еще вовсю бурлила. Но едва мы заглянули в коридор, стало понятно, что во всех кабинетах тоже затаились и прислушиваются, такая занятная разыгрывалась сцена.
Тубасов при полном полковничьем параде, даже в непонятно откуда взявшейся фуражке (кажется, он ее нес в руке, когда проходил мимо нас по лестнице), багровый от желания угодить новому прокурору района, с которым вообще непонятно, как налаживать контакт, раз тот не пьет из милицейских стаканов и баней не увлекается, навытяжку стоял перед полуоткрытой дверью кабинета и натужно увещевал:
— А я тебе говорю, иди его веди! Что ж я тут, тьфу… Тебе еще долго буду говорить?
А тихий спокойный голос Синцова отвечал ему из кабинета:
— Я сказал, никого никуда не поведу, и вообще уйдите, не мешайте работать.
— Да как ты… Тьфу, чтоб тебя! Ты что, блин, не понял?! Прокурор требует!
— А мне прокурор не начальник.
— Что-о?! — Тубасов аж задохнулся от такой дерзости. — Ты ж погоны носишь, сукин сын! Молчать, когда тебя полковник спрашивает!
— А вы мне тоже не начальник, — бесстрастно отозвался Синцов, — я в главке работаю.
— Ах ты ж, в главке, значит?! Вот я сейчас позвоню…
— Звоните. Но я тоже могу позвонить. И скажу, что мешаете работать. Все?
Тубасов, почувствовав шорох за спиной, беспомощно оглянулся, и мне стало даже жалко его. Из-под фуражки, криво напяленной на голову, текли капли пота. Смахнув пот, он встретился со мной глазами, быстро отвел их, еле слышно выругался, прихлопнул дверь кабинета и направился прочь.
Когда грузные шаги его затихли внизу, из кабинета высунулся Синцов. Увидев меня с Лешкой, он подмигнул нам, приложил к губам палец и снова скрылся в кабинете. Откуда-то возник онер Гайворонский, взял нас с Лешкой под руки и потащил вниз, в дежурку.
— Тубасов там? — поинтересовался Лешка, но Гайворонский хмыкнул, — Нет, конечно. Побежал вашему жаловаться. Это надолго, так что мы можем чайку попить. А тебе, Машка, я бы водки налил.
— Я не пью водку, — отмахнулась я.
— Ну, вина.
Костя уже метнулся в лабаз, сейчас позвоню ему, чтобы прихватил винища.
Вообще-то я и сама почувствовала, что не вредно бы выпить. Может, хоть это меня успокоит. Мы втроем устроились в закутке дежурной части, где по очереди отдыхали милиционеры из дежурной смены, если таковая возможность представлялась. Закуток был без окна, и обстановка там была небогатая: узкая продавленная кушетка да шаткий столик, украденный из летнего общепита еще в советское время, четыре алюминиевые ножки и щербатая пластиковая столешница. На кушетке, — видимо, в качестве предмета интерьера, — лежал начатый рулон розовой туалетной бумаги, Гайворонский красиво расставил на столе одноразовые стаканчики и свернул из обрывков туалетной бумаги розочки с целью придания изысканности сервировке, потом вспомнил, что у него в кабинете лежит коробка конфет, и убежал за ней. Я подумала, что времена изменились, и если раньше, в застойные годы, процесс выпивки не отягощался никакими излишествами, и сверхзадача соответствовала задаче, то теперь даже у сотрудников уголовного розыска наблюдается стремление облагородить процесс. Практически сразу в закуток просочился Мигулько с пакетом, в котором звякало «лекарство» — несколько бутылок.
— Может,
