Темный инквизитор для светлой академии

— Не зли меня, лопоухий! Иначе сам оттаскаю для проформы!
— На стуле, так на стуле, — вздохнул. Еще неизвестно, кто первым сдастся. Видно же, что у него самого сна ни в одном глазу.
Положа голову на руки, долго смотрел, как Митар перебирает бумаги, неторопливо отхлебывает вино и корчит из себя свирепого мужлана.
— Катись, а? — не отрываясь от работы, пробормотал он.
— Не-а.
И мы снова замолчали.
— А можно спросить? — через некоторое время осмелел я. — Как вас зовут?
— Магистр Митар.
— Сразу родились магистром инквизиции?
Он прищурился и язвительно бросил:
— Выставлю за дверь! — но уже давно смирился с моим присутствием, поэтому я не отставал:
— Ну, как?
— Айтен. Умолкни — мешаешь.
В густой темноте яркий свет магической лампы озарял рослую мужскую фигуру. Внимательно рассматривая его, примерял имя.
«Айтен Митар. Митар Айтен… Не звучит. Имя «легкое» — сам большой. И челюсть тяжеловатая, и кулаки…
Но ему идет. И шрам нисколечко не портит. Зря переживает…»
— Ну, что еще?
— Ничего, — наглеть я не собирался.
— Не лги.
Вздохнув, ответил:
— Зря переживаете. Он вас совсем не портит. И, вообще, глупо по внешности судить человека… — Митар вздрогнул, и я спрятал нос в кольце рук, заменявших подушку. — Простите, я не должен лезть не в свое дело, но… — затих под долгим, пронзительным взглядом, от которого готов был сползти под стол или вновь забиться под кровать.
— Считаешь, что оставившую отметину нужно было отблагодарить?! — прохрипел он ледяным тоном.
Захлопнул книгу, подхватил лампу и пересел ко мне. И теперь она озаряла обеденный стол и наши лица.
Я моргал, потому что хотел спать, но держал взгляд пронизывающих, желтоватых кошачьих глаз. По серым стенам метались тени, от напряжения зазвенела тишина…
— Интересно, как она появилась? — наклонился ближе и истово зашептал: — Жил когда-то один длинный и тощий, как жердь, мальчишка. Любопытный, бойкий, задиравший сестер. И как бы ни взывали к его совести и ответственности родители — уважаемые селяне, толку не было. Его язык успевал ляпнуть дурость раньше, чем соображала голова.
В один день, в дом, большой и добротный, постучалась женщина. Добропорядочные хозяева сжалились над незнакомкой, побоявшейся остановиться на постоялом дворе, ведь там полно чужаков. Тем более она хорошо заплатила.
— Вы были худым? — тихо уточнил я, не веря, что инквизитор когда-то был таким. Он скривил жуткую улыбку и продолжил.
— В тот вечер я смазал любимые туфли сестры медом. Когда она увидела их облепленными мошкарой, визг подняла отменный. И отец выставил меня ночевать в хлев.
Ухмылка Митара вмиг преобразилась в ожесточенный оскал, и холодок пробежал по моей спине.
— Проснулся от чужого взгляда. Приветливо улыбающаяся гостья нависала надо мной и тянула руку. Я увернулся, но плечо она задела, — он одернул рубаху с плеча и обнажил большой, застаревший ожог на крепком торсе. — Кожа зашипела. От боли я обезумел. Иначе бы не смог замахнуться на знатную госпожу, одетую в шелка.
Перед сном я начал вырезать для брата лошадку. Чурбашка-то и подвернулась под руку… Ведьма взвыла, отшатнулась, но я продолжал бить гадину до тех пор, пока она не затихла.
Он помолчал.
— Я кричал, звал отца на помощь, но никто не пришел. Тогда придавил тварь мешком с зерном и бросился в дом… Атам тихо. Потому что все мертвы. Я стоял и смотрел на то, что осталось от моей семьи. А потом услышал скрип…
Тварь, а это была она, вцепилась в мое лицо. Снова ударил ее чурбашкой. Она отлетела, перевернулась в прыжке и приготовилась к нападению. Улыбалась огромной пастью, глазела уцелевшим глазом и подползала на пузе, подгребая неестественно вывернутыми конечностями. А я стоял, сжимая в руке начатую игрушку. Ею-то и размозжил твари голову, после вогнав в смрадную глотку. Повезло, что это был сук обережного древа, — инквизитор наклонился ближе. — Так и узнал, что россказни про ведьм с запретными знаниями — не выдумки выживших из ума стариков. И из задиристого заморыша стал инквизитором. — Затем резко отклонился и рявкнул: — Вечер душевных излияний закончился. Пошел вон! Я спать.
— Нет! — заверещал я, прижимая руки к груди. — Я теперь не засну!
— А я, Вопет, кров и стол делю лишь с тем, кому доверяю, но не с изворотливым паршивцем, отпирающимся, что был в развалинах. Ненавижу лгунов, пытающихся по-дружески залезть в душу. Пока водишь меня за нос, я по твоей милости бьюсь над делом Сонезы, а не ловлю отступников! — он застыл, выжидая моей реакции. А что, хитрый расчет: я знаю его тайну, теперь он хочет узнать мою. И отпираться бессмысленно.