Темный инквизитор для светлой академии

духом, вернулся.
Вопет снова сидел под дверью.
«Да, Дэя…» — улыбнулся Айтен, представив ее изящную, в платье, сидящую на сумке под дверью, чутко ловящую его шаги, и окликнул:
— Опять ты, Сидэик? — вышло несколько насмешливо, но сорванец не растерялся и, прищурившись, иронично ответил:
— Рад, что вам лучше.
Что перековеркали имя, ему не понравилось. Глазки блеснули, но решив, что лишь бы инквизитор перестал страдать, снес.
«Вот, значит, в кого ты такой дерзкий», — подметил Митар, оглядел нескладного студиоза и, толкнув дверь, пригласил зайти.
— Поужинаем — марш к себе! — деланно рявкнул, внимательно наблюдая за гостем. Тот промолчал и уселся на стул. Увлекшись разглядыванием, Айтен поздно спохватился, что частично переодевается перед Дэей.
— Странный вы сегодня, — пробурчал Сидерик.
— Кто бы говорил! Отвернись.
У мальчишки глаза округлились.
— А я и не думал, что вы такой скромный.
— Я, Сидэик, тоже о многом не подозревал.
— У вас зуб болит?
— Сейчас у кого-то ухо заболит! — прорычал Митар. — На столе пирог. Сладкий, ягодный. Ешь, сколько влезет.
Мелкий паршивец тут же просек, что он не в себе.
— Магистр! Хотите побыть один, а я мешаю? — спросил, глядя умными глазами.
— Нет, — грубовато ответил и пододвинул ему большой кусок ягодного пирога. Вопет отломил половину, а другую, оставшуюся на тарелке, вернул. Айтен тоже аккуратно отломил кусочек, отправил в рот и начал тихо жевать, будто обедал на важном банкете.
— Выглядите так, будто кто-то умер, — не унимался Вопет.
— Да ешь же! — рявкнул. — И не задавай глупых вопросов.
Дальше ужинали неспешно, в непонятном многозначительном молчании, переглядываясь.
Айтену хотелось, как прежде смотреть в глаза Сидерика, подмечать тонкости его настроения, но… больше не мог. От одной мысли, что после Дэлинея будет вспомнить его таким неотесанным, глупым, находило смущение.
«Еще вспомнит, как спал под плащем…» — вздохнул и вымолвил, стараясь изобразить небрежность:
— Можешь сегодня укрыться одеялом. Я поработаю, и оно мне не нужно.
«То выставляет за дверь, то одеялом делится! К чему бы?» — прочитал в удивленных глаза Вопета, но оправдываться не стал.
Когда сорванец уснул, Митар приглушил лампу, пододвинулся поближе и так и просидел несколько мер, разглядывая сонную полуулыбку Вопета. Чуть застенчивая и вместе с тем серьезная. Руки, сложенные под еще гладкой щекой…
«Если очнется — не поймет. Надо отодвинуться», — понимал, но оставался на месте. С каждой меркой все больше убеждался: в Вопете есть что-то от нее, и в то же время не мог поверить в это.
Вдруг веки Сидерика дрогнули, и он сонно пробурчал:
— Вы меня пугаете!
Обмеревший Митар от неожиданности только и смог ехидно поддеть:
— Пугаю я, Сидерик, не так.
— А, может, тоже ляжете?
— Позже.
Под его взглядом мальчишка чувствовал себя неловко и лишний раз боялся разомкнуть веки. То проваливался в сон, то просыпался, но едва размыкал глаза, наталкивался на напряженное лицо Митара.
И флягу в его руках.
— Будто со мною прощаетесь, — пробормотал он сквозь сон.
— Возможно.
— Как? Куда-то едете? Надолго? — и мгновенно сел на постели.
— Навсегда.
Лицо Вопета вытянулось, губы задрожали…
«Девчонка!» — убедился Митар и спросил:
— Что, скучать будешь?
— Буду, — пробурчал Сидерик, сдерживая подступающие слезы. А Митар широко улыбнулся, закрыл уставшие глаза ладонями и откинул голову. Он разрывался, не зная, как поступить. Так и вырубился, с откинутой головой, в неудобной позе. А когда очнулся, комната была пуста. Вопет убежал — и Айтен почувствовал, что совершенно одинок.
«Вот же ж! Никак точно ведьма! Надо же так изводить! Тьфу! — бурчал в сердцах, собираясь во что бы то ни стало встретиться с Коэром. Откладывать решение боялся. Благородная Дэлинея Сьези для него недосягаема, но одинокий Вопет, из трактира с отцом-пьяницей вполне… Соблазн оставить ее такой, младшим братом, был так велик, что Митар боялся поддаться искушению. — Но, сделав подлость, обрету ли счастье? Дружбы ли хочу? Или зарою сокровище, лишь бы никто не увидел и не забрал?»
Чем ближе подходил к высившемуся над округой серому зданию со шпилем, тем сильнее трепыхалось сердце. А каждая ступень жилого корпуса давалась с трудом. Перед резной дверью с табличкой «О. Э.
Коэр» замер, пытаясь выровнять дыхание и взять себя в руки, но едва вдохнул грудью воздух, дверь сама со скрипом отворилась.
— Пло-охо вы-ыглядите, молодо-ой челове-ек! — из глубины комнаты раздался снисходящий