Тень твоей улыбки

повторно вышла замуж, и мы переехали в город. Но когда умерла старая миссис Гэннон, я пошла с мамой на похороны и вновь увидела Алекса. Подумать только, вот уже больше сорока лет прошло с тех пор».
Оливия сомкнула губы, чтобы не дрожали, и сжала руки.
– Ну, Кэтрин, – прошептала она, – как ты могла от него отказаться? И что мне теперь делать? У меня есть письмо, которое Алекс попросил мою маму передать тебе, письмо, в котором он умоляет тебя простить его. Надо ли мне уничтожить его, а также свидетельство о рождении твоего сына? Или отдать все твоей внучке? Чего ты от меня ждешь?
От легкого шуршания листьев, падающих с деревьев, что росли там и сям на кладбище, Оливия вздрогнула. Взглянув на часы, она увидела, что уже почти четыре. Пора было ехать домой. «Чего я ожидала? Очередного чуда? Чтобы Кэтрин материализовалась и дала мне совет?»
Она медленно поднялась со скамьи и, бросив прощальный взгляд на могилу Кэтрин, пошла на негнущихся ногах через кладбище к машине. Она догадалась, что Тони Гарсия, видимо, ожидал ее появления, потому что стоял у машины, дверь которой была открыта.
Она села на заднее сиденье, обрадовавшись, что в машине тепло, но так ничего и не придумав. На обратном пути движение было еще более плотным, и она восхитилась тем, как умело Гарсия ведет машину. Когда они приблизились к съезду с автострады, она похвалила его и спросила:
– Тони, вы работаете в транспортном агентстве полный день? Если да, мне хотелось бы договориться с вами о других поездках.
«Я бы сказала, о любых поездках на несколько недель вперед», – с грустью подумала она, осознав, что на миг забыла, как мало времени у нее остается.
– Нет, мэм. Я служу официантом в ресторане «Уолдорф». В зависимости от моей занятости там я сообщаю в агентство, когда свободен.
– Вы честолюбивы, – сказала Оливия, вспоминая, что, когда много лет назад начинала службу у Олтмана, всегда старалась работать сверхурочно.
Гарсия посмотрел в зеркало заднего вида, и она заметила, что он улыбается.
– Не совсем, мэм. У меня много счетов за лечение. Два года назад моему маленькому сыну поставили диагноз лейкемия. Можете себе представить, каково было нам с женой, когда мы об этом узнали. Наша врач сказала нам, что шансы у него пятьдесят на пятьдесят, и это в лучшем случае. А два дня назад нам сообщили окончательные результаты. У него нет рака.
Гарсия полез в карман пиджака, вынул фотографию и показал ее Оливии.
– Это Карлос с лечащим врачом, – объяснил он.
Оливия всматривалась в снимок, не веря своим глазам.
– Это доктор Моника Фаррел, – сказала она.
– Вы ее знаете? – обрадовался Гарсия.
– Нет. – И, не сдержавшись, она добавила: – Я знала ее бабушку.
Когда они были примерно за квартал от гаража, Оливия потянулась за сумкой и попросила:
– Тони, остановитесь, пожалуйста, на минуту. И положите эту сумку в багажник. Там, в глубине, есть плед. Засуньте сумку под плед, пожалуйста.
– Конечно.
Не показывая своего удивления по поводу этой просьбы, Гарсия выполнил все указания, а затем отвез Оливию домой.

Грег Гэннон принес в свой личный кабинет, находящийся в центре «Тайм-Уорнер» на Коламбуссеркл, последнее доказательство собственной щедрости.
– Куда же мы это поставим, Эстер? – спросил он свою давнишнюю ассистентку, останавливаясь перед ее столом и вынимая что-то из коробки.
Подношение представляло собой стеклянную призму от Тиффани высотой около десяти дюймов, с гравировкой.
– Напоминает кубик льда, – заметил он со смехом. – Приберечь ее на случай, когда захочется мартини?
Эстер Чемберс вежливо улыбнулась.
– Можно положить в коробку вместе с остальными наградами, мистер Гэннон.
– Эс, вы представляете себе, что будет, когда я сыграю в ящик? Кому это все понадобится?
На этот риторический вопрос Эстер даже не пыталась ответить. Гэннон тем временем вошел в свой кабинет. «Твоей жене точно не понадобится, а сыновья выбросят все в помойку, – подумала она, поднимая призму. – Держу пари, вчера на ужине жены с тобой не было». Потом, непроизвольно вздохнув, Эстер поставила призму на свой письменный стол. «Позже положу ее в коробку для памятных подарков, – подумала она, читая надпись: “Грегори Александру Гэннону в знак благодарности за его неизбывную доброту к тем, кто особенно в ней нуждается”».
Имя Александр навело Эстер на другие размышления. Она бессознательно бросила взгляд через открытую дверь, ведущую в приемную фонда, в которой сразу привлекал внимание великолепный портрет дяди Грега. Александр Гэннон был