Тень твоей улыбки

ученым-медиком, чьи гениальные изобретения в области создания протезов коленного и тазобедренного суставов, а также сустава лодыжки явились основой для семейного благосостояния.
«А ведь, умирая, тридцать лет тому назад, он так и не осознал вполне, сколько пользы принесут его изобретения, – думала Эстер. – Я помню, как познакомилась с ним, едва начав работать здесь. Он был таким красивым даже в семьдесят лет. Прямая осанка, седые волосы и эти незабываемые голубые глаза! Он так и не дожил до того времени, когда его патенты принесли большую прибыль. Срок действия этих патентов уже истек, но семья Гэннон в течение многих лет получала от них сотни миллионов долларов. Конечно, родные вложили часть денег в фонд Гэннона. Но я сомневаюсь, что доктор Гэннон одобрил бы стиль жизни своего брата. Ну, это не мое дело, – напомнила она себе, усаживаясь за стол. – И все же в голову лезут всякие мысли…» Шестидесятилетняя костлявая ассистентка с жестким характером под стать фигуре предавалась подобным размышлениям всякий раз, как Грег приносил очередную награду, подтверждая свою столь часто декларируемую филантропию.
Тридцать пять лет назад она начала работать в небольшой инвестиционной фирме у отца Грега Гэннона. В то время их офис размещался в Нижнем Манхэттене. Бизнес с трудом пробивал себе дорогу, пока изобретенные Александром Гэнноном медицинские технологии не принесли признание и море денег. Инвестиционная фирма процветала, и доход от патентов изменил жизнь семейства Гэннонов.
В те времена Грегу было всего лишь восемнадцать. После смерти отца он взял в свои руки управление инвестиционной компанией и фондом. Его брат Питер занимался лишь тем, что транжирил деньги, финансируя бродвейские мюзиклы, которые снимались с репертуара сразу после премьеры. «Тот еще продюсер, – усмехнулась она. – И вообще, узнай кто-нибудь, сколь мало вкладывают в дело эти двое, сразу перестали бы лизать им пятки».
Смех один с этими мальчиками. «Мальчики, – саркастически повторила она про себя. – Уже мужчины средних лет. Но забавно, что Питеру единственному из всей семьи досталась эта миловидность. С его красивым лицом, большими карими глазами и обаянием он мог бы и сейчас стать кинозвездой. Неудивительно, что девицы всегда на него западали. Да и теперь тоже, держу пари».
Грег Гэннон, напротив, по комплекции остался субтильным, как подросток, и, что скрывать, был невзрачен в той же степени, в какой Питер великолепен. Грег к тому же начинал лысеть, а он и так всегда болезненно относился к своему росту. Это казалось Эстер немного несправедливым. Но ни один из младших Гэннонов, по ее твердому убеждению, не был достоин отца и тем более доктора Гэннона.
«Ну да ладно, – оборвала она себя. – Не надо забывать, что мне отлично платят, у меня офис в хорошем месте и приличные пенсионные отчисления на будущее. Немало людей хотело бы оказаться на моем месте».
Эстер начала просматривать пачку корреспонденции, положенной ей на стол. Именно она изучала сотни запросов на гранты и передавала подходящие в правление, в которое входили Грег и Питер Гэнноны, доктор Клей Хэдли, доктор Дуглас Лэнгдон и последние восемь лет вторая жена Грега, Памела.
Иногда Эстер удавалось довести до сведения начальства «прошения с мест», как она их называла, из небольших больниц, церквей или миссий, отчаянно нуждавшихся в деньгах. По большей части удовлетворялись запросы из крупных клиник и центров искусства, выставляющих на всеобщее обозрение имя клана Гэннон, чтобы его щедрость не забывалась. За последние два года грантов выделялось все меньше и меньше.
«Интересно, сколько же денег у них остается на самом деле?» – спрашивала она себя.

В ночь понедельника, после звонка Скотта Альтермана, Моника почти не спала. В ночь вторника тоже. Когда в среду она проснулась в шесть утра, первая ее мысль была опять о нем. «Он это не серьезно, – думала она, пытаясь убедить себя в этом, как делала и весь предыдущий день. – Должно быть, блефует. Чтобы переехать сюда, он не откажется от практики в Бостоне».
Или откажется? Он блестящий адвокат. Ему всего сорок. Он успешно защищает высокопоставленных политиков по всей стране, приобрел общенациональную репутацию. Именно так. С такой репутацией он может поехать куда угодно. Почему бы не в Нью-Йорк?
«Но если даже и переедет, что с того? – успокаивала она себя. – За последние четыре года, что я живу здесь, он не так уж сильно меня беспокоил, если не считать редких телефонных звонков да цветов, которые присылал мне на квартиру пару раз».
Моника старалась найти утешение в этой мысли, пока принимала душ,