Тень твоей улыбки

Она заранее разложила на столе в приемной папки с историей болезни Майкла О’Кифа. На их месте обычно лежали детские книги, которые она теперь сложила в углу. Дженнер бросил на них взгляд.
– В детстве моим любимым автором был Доктор Сьюз

,– сказал он. – А у тебя?
– Мне он очень нравился, – согласилась Моника. – По-другому и быть не могло.
Дженнер сел за стол и протянул руку за папкой, а Моника устроилась на стуле напротив него, глядя, как он достает из кармана очки.
Пока он изучал медицинские документы, она вглядывалась в его лицо, которое принимало все более мрачное выражение, по мере того как он брал один лист за другим. Именно такую реакцию она и ожидала. Наконец он положил бумаги на стол и взглянул на нее.
– Моника, у этого ребенка был неизлечимый рак мозга, от которого он должен был умереть в течение года. Ты хочешь сказать, он все еще жив?
– Эти обследования были проведены четыре года назад. Я как раз открыла здесь свою практику, так что можешь себе представить, как сильно я нервничала. Тогда Майклу было четыре года. У него начались припадки, и родители думали, что это эпилепсия. Но ты видишь, что именно я обнаружила. А теперь посмотри другую папку. Это результаты обследований за последние три года. Между прочим, Майкл отличный парнишка, лучший ученик и капитан команды Младшей лиги.
Дженнер удивленно поднял брови и, открыв вторую папку, принялся изучать ее содержимое, листок за листком. Затем положил бумаги на стол и долгим взглядом посмотрел на Монику.
– Ты усматриваешь хоть какую-то вероятность спонтанной ремиссии? – спросила Моника.
– Нет. Совершенно исключено, – твердо ответил Дженнер.
Моника кивнула.
– Будь осторожен. В конце концов ты можешь оказаться в списке свидетелей на процессе беатификации.
Райан Дженнер поднялся.
– Если им понадобится другое мнение, я с радостью изложу его. Из того, что я узнал и увидел как врач и хирург – при условии, что данные действительно относятся к Майклу О’Кифу, – этот ребенок не мог бы выжить. А теперь мне пора. Если я не успею в театр к поднятию занавеса, одна молодая леди будет очень недовольна.

В среду утром Моника, после долгих колебаний, рассказала Нэн о том, что позвонила Оливии Морроу и собирается посетить ее после поездки в офис епископа в Метахен, в Нью-Джерси.
– Она знала вашу бабушку? – спросила изумленная Нэн.
Моника помолчала, потом ответила, тщательно подбирая слова:
– Она утверждает, что знала, но по ее голосу можно понять, что она очень старая. Не буду высказывать свое мнение, пока ее не увижу.
«Почему я не сказала Нэн, что Оливия Морроу утверждает, будто знала моих родных бабку и деда? – спрашивала она себя, садясь в машину, чтобы ехать в Нью-Джерси. – Потому что это кажется совершенно неправдоподобным. А если она действительно их знала и может мне о них рассказать, я начну верить в чудеса».
Только через час, постояв в пробке на Четырнадцатой улице на пути к тоннелю Линкольна, она припарковала машину перед зданием, в котором находился офис епископа Метахена. Жалея, что не может перенестись на тысячу миль отсюда, она остановилась у стойки секретаря в просторном вестибюле. Представившись, она сказала:
– У меня назначена встреча с монсеньором Джозефом Келли.
Секретарша улыбнулась.
– Монсеньор ожидает вас, доктор. Он на втором этаже, комната тысяча двадцать четыре.
Повернувшись, Моника заметила слева часовню и подумала, что, вероятно, здесь и проводятся слушания в процессе беатификации. В выходные она прочитала об этом процессе, и действо показалось ей почти средневековым. «Если я правильно поняла, монсеньор Келли – делегат епископа, фактически проводящий расследование. Когда мне будут задавать вопросы, с ним будут еще два человека. Один из них – промотор правосудия, выполняющий роль обвинителя, чья задача – удостовериться, чтобы не было фальшивых чудес. Обычно его называют адвокатом дьявола. Другой человек, нотариус, выполняет функции секретаря расследования, то есть записывает показания. Вначале наверняка придется поклясться говорить правду».
Не воспользовавшись лифтом, она поднялась по покрытым ковровой дорожкой ступеням. Дверь в кабинет монсеньора Келли была открыта. Заметив Монику, он помахал ей с добросердечной улыбкой.
– Входите, доктор Фаррел. Большое спасибо за то, что поддержали нас.
Говоря это, он встал и, обойдя стол, поспешил пожать ей руку.
Моника сразу же почувствовала к нему симпатию. Это был худощавый мужчина под семьдесят с темными волосами, кое-где тронутыми сединой, и яркими голубыми глазами.
Как она и ожидала,