Тень твоей улыбки

на пол.
«Она снова заболевает, – встревожилась Кристина. – Включу ингалятор и спать лягу на диване в ее комнате. Если утром ей не станет лучше – независимо от того, вернется мать или нет, – я позвоню доктору Фаррел. Конечно, мамаша разозлится. Придется сказать врачу, что ее здесь нет, но мне все равно».
Кристина пересекла комнату, наклонилась и подняла с ковра сонного ребенка.
– Бедная малышка, – прошептала она. – Не повезло тебе, что ты родилась у этой скверной женщины.

Поначалу Моника надеялась заехать домой и привести себя в порядок перед встречей с Оливией Морроу. Но потом, проезжая по тоннелю Линкольна, поняла, что времени у нее в обрез. «Лучше приехать к ней заранее, чем рисковать и заставить ее ждать. Очевидно, ей нездоровится».
Оливия утверждала, что знала бабушку и дедушку Моники. Как это могло случиться? Настоящие родители отца Моники сделали все возможное, чтобы скрыть свое имя. В свидетельстве о рождении, выданном в больнице в Ирландии, значилась фамилия усыновителей – Фаррел. «Что подразумевала Оливия Морроу, говоря, что, пока не поздно, хочет рассказать мне о них? – удивлялась Моника. – Поздно для чего? Может быть, она серьезно больна и скоро умрет? Я никогда бы не встретилась с ней, если бы не те случайные слова, обращенные к Тони Гарсия, когда он ее вез. Захотела бы она сама увидеться со мной?»
Было без двадцати пять, когда Моника, поставив машину на ближайшей парковке, вошла в вестибюль дома Шваба. У стойки консьержа она назвала свое имя.
– У меня назначена встреча с Оливией Морроу на пять часов, – объяснила она. – Я пришла немного раньше, поэтому лучше подожду.
– Конечно, мэм.
Монике показалось, что прошло не двадцать минут, а несколько часов, прежде чем она вернулась к стойке.
– Позвоните ей, пожалуйста. Скажите, что пришла доктор Фаррел.
Едва сдерживая нетерпение, Моника смотрела, как консьерж набирает номер. На его лице читалось озадаченное выражение. Он положил трубку, потом вновь набрал номер и ждал несколько долгих минут.
– Она не отвечает, – без выражения произнес он. – Могут возникнуть осложнения. Я точно знаю, что сегодня миз Морроу не выходила. Она плохо себя чувствует, а вчера, вернувшись из поездки, выглядела такой усталой, что едва дошла до лифта. У меня есть телефон ее врача. Хочу ему позвонить. Ночной консьерж сказал мне, что тот был здесь вчера вечером и заходил к ней.
– Я сама врач, – быстро проговорила Моника. – Если вы считаете, что речь идет о здоровье, то медлить нельзя.
– Я позвоню доктору Хэдли и, если он даст добро, поднимусь вместе с вами.
Сгорая от нетерпения, Моника ждала, пока консьерж звонил Хэдли. В офисе врача не было, он ответил по сотовому. По репликам консьержа она догадалась, что Хэдли был встревожен. Наконец разговор закончился.
– Доктор Хэдли постарается приехать как можно быстрее, но он сказал, чтобы я немедленно проводил вас в квартиру миз Морроу. Если дверь на запоре, придется ее взломать.
Когда консьерж повернул в замке служебный ключ, они услышали щелчок. При повороте ручки дверь открылась. Засов на двери квартиры, где Оливия Морроу прожила больше половины жизни, не был задвинут.
– Я уверен, что она не выходила, – снова сказал консьерж. – Вчера вечером здесь был доктор Хэдли, у него есть свой ключ. Если она была в постели, то, вероятно, не захотела встать и задвинуть засов после его ухода.
Свет не был включен, но Монике хватило естественного света с западной стороны, чтобы рассмотреть опрятную гостиную, столовую и открытую дверь на кухню. Она поспешила за консьержем по коридору.
– Ее спальня в самом конце, – сказал он, – следующая дверь за комнатой для отдыха.
Он постучал в дверь спальни и, немного выждав, неуверенно открыл дверь и вошел. С порога Моника различила маленькую фигурку, голова которой покоилась на приподнятой подушке, а туловище было укрыто одеялом.
– Миз Морроу, – позвал консьерж, – это Генри. Мы пришли вас проведать. Ваш врач беспокоится и собирается прийти.
– Включите свет, – велела Моника.
– О да, конечно, доктор, – засуетился Генри.
Люстра осветила всю комнату. Моника быстро подошла к кровати и глянула на восковое лицо, зубы, прикусившие нижнюю губу, полуоткрытые глаза. Было понятно, что Оливия Морроу мертва уже несколько часов. Налицо трупное окоченение. «О господи, если бы только я позвонила ей раньше! Смогу ли я теперь узнать о своих настоящих предках?
– Позвоните в полицию, Генри, – распорядилась она. – Когда человек умирает в одиночестве, необходима констатация смерти. Я подожду