В этот том включены четыре романа Р.Э.Хайнлайна, не только вошедшие в золотой фонд мировой фантастики, но и ставшие классикой американской литературы.
Авторы: Хайнлайн Роберт Энсон
не сказал мальчику ни слова. Зато он впервые за эти дни смог уснуть спокойным и крепким сном. Утром он встал, как обычно, и произнес:
— Доброе утро, сынок.
— Доброе утро, пап.
— Займись завтраком. Мне нужно кое-что сделать.
Они принялись за горячую кашу. Баслим, как всегда, ел аккуратно и равнодушно. Торби только ковырял кашу ложкой.
— Так когда ты собираешься продать меня? — наконец выпалил он.
— А я не собираюсь.
— Вот как?
— В тот день, когда ты убежал, я сходил в архив и выправил вольную грамоту. Теперь ты свободный человек, Торби.
Торби с удивлением посмотрел на старика и опустил глаза. Маленькие горки каши, которые он нагребал ложкой, тут же расплывались. Наконец он сказал:
— Жаль.
— Если бы тебя поймали, то ты был бы беглым рабом, а я хотел этого избежать.
Торби задумался.
— А за это полагается «II» и «Т», так ведь? Спасибо, папа. Пожалуй, я вел себя глупо.
— Ты прав. Но я думал не о наказании; порка и тавро — штуки, о которых быстро забываешь. Я думал о том, что после второй поимки все могло бы быть гораздо хуже. Лучше уж сразу быть укороченным, чем пойманным после клеймения.
Торби совсем забыл о своей каше.
— А что, собственно, делает с человеком лоботомия?
— М-м-м… В общем-то, лоботомия облегчает труд на тори-евых рудниках… впрочем, давай-ка не будем говорить о таких вещах за столом. Ты поел? Тогда бери горшок и не теряй времени. Нынче утром аукцион.
— Ты хочешь сказать, что я могу остаться?
— Здесь твой дом.
С того дня Баслим больше не предлагал мальчику уйти. Освобождение Торби ничего не изменило ни в их распорядке дня, ни в их отношениях. Торби сходил в Имперские Архивы, внес налог, а заодно и традиционный дар, как полагалось в таких случаях. После этого номер на его теле был перечеркнут татуированной линией, а рядом выкололи печать Саргона, номера книги и страницы, на которой было записано, что он отныне свободный гражданин Саргона, обязанный платить налоги, нести воинскую службу и голодать без помех.
Служащий, наносивший на номер Торби линию, взглянул на цифры и сказал:
— Не похоже, чтобы эта штука была у тебя от рождения, а, парень? Что, обанкротился твой старик? Или предки тебя продали, чтобы сбагрить?
— Не твое дело!
— По легче, парень, или ты узнаешь, что иголка может колоть больнее. А теперь отвечай мне вежливо. Согласно твоему клейму, ты принадлежал фабрике, а не частному лицу, и, судя по тому, как оно расплылось и выцвело, тогда тебе было пять-шесть лет. Так когда и где тебе его тиснули?
— Я не знаю. Правда, не знаю!
— Вот как? То же самое я говорю своей жене каждый раз, когда она задает всякие вопросы… да не дергайся ты! Я уже почти кончил. Ну что ж… поздравляю тебя с вступлением в ряды свободных людей. Сам-то я свободен уже давно, и вот что я хочу сказать тебе, парень: да, ты почувствуешь свободу, но это не значит, что тебе от этого будет легче жить.
После освобождения жизнь Торби мало в чем изменилась, разве что пару дней у него болела нога. Правда, он и впрямь уже не мог быть «хорошим» попрошайкой: здоровому юноше подавали куда меньше, чем изможденному ребенку. Баслим зачастую просил Торби отвести его на площадь, а потом отсылал с поручением или отправлял домой учиться. Но в любом случае один из них всегда сидел на площади. Порой Баслим куда-то исчезал, даже не предупредив сына, и Торби приходилось весь день сидеть там, наблюдая за прибытием и отправлением кораблей, запоминая все, что происходило на аукционе, и собирая у шатающихся возле космопорта зевак, женщин без вуалей и посетителей пивнушек сведения о прибывших и стартовавших звездолетах.
Как-то раз Баслим исчез на целых две девятидневки; когда Торби проснулся, старика не было дома. Он отсутствовал гораздо дольше, чем когда бы то ни было; Торби пытался убедить себя, что отец сможет позаботиться о себе в любой обстановке, но перед его мысленным взором постоянно мелькала картина: Баслим, лежащий где-нибудь в сточной канаве. Тем не менее он продолжал ходить на площадь, посетил три аукциона и записал все, что видел и был в состоянии понять.
Наконец Баслим вернулся. Он сказал лишь:
— Почему ты записывал вместо того, чтобы запоминать?
— Я запоминал, но боялся забыть. Ведь было так много всего!
— Эх-х!
После этого Баслим стал еще более молчаливым и сдержанным, чем был до сих
