The madness

Надрывный вой винта, из последних сил удерживающего машину в воздухе. Истерические вопли аварийной системы, бессильной спасти находящихся на борту людей.
— Мы падаем! — чей-то крик. — Держитесь!
Вертолёт крутит. Его корёжит в судорогах, будто бьющегося в ломке наркомана. Меня срывает с места и лишь в самый последний момент я успеваю вцепиться пальцами во что-то… Во что-то.
Тяжёлым кашлем заходится двигатель машины. Грохот в ушах и в голове. Может, так оглушительно стучит сердце, эхом тревожного набата отдаваясь во всём теле. Может, источник шума — другой.
Резкий рывок. Тёплый металл вырывается из-под моих пальцев. Желудок проваливается вниз, тело теряет опору.
Я падаю. Проваливаюсь вниз, напоследок успевая взглянуть в тёмные небеса.

51

…Раз, два — умри навсегда.
Три, четыре — покойся в могиле.
Пять, шесть — хотим тебя съесть.
Семь, восемь — умереть тебя просим.
Девять, десять — жить не надейся.
Сквозь пролом надо мной мне в лицо сыпался песок. Сквозь пролом надо мне мне было видно, как наверху грохочет буря.
Она выла и стенала, она гремела и скрежетала. Она пела.
Пела нечто-то настолько прекрасное, что хотелось завыть и умереть от счастья, пустив себе пулю в висок.
Пела что-то настолько ужасное, что хотелось зарычать и убить всех, коготолько можно было.

…Раз, два — умри навсегда.
Три, четыре — покойся в могиле.
Пять, шесть — хотим тебя съесть.
Семь, восемь — умереть тебя просим.
Девять, десять — жить не надейся.
Боли не было. Лишь только лёгкое покалывание во всём теле и ирреальная лёгкость бытия и мыслей. Я лежал и смотрел в небо, слушая шум беснующейся песчаной бури.
Мне было всё равно. Ни чувств, ни эмоций — они остались где-то далеко. За тысячи километров отсюда или за сотни лет вдали.
Но… Кажется, у меня ещё оставались желания.
Я желал, чтобы «стражи» ответили за всё содеянное. Я желал, чтобы полковник Коннорс ответил на всё содеянное.
Я желал им смерти.

…Раз, два — умри навсегда.
Три, четыре — покойся в могиле.
Пять, шесть — хотим тебя съесть.
Семь, восемь — умереть тебя просим.
Девять, десять — жить не надейся.
Этот голос… Он ведь не в моей голове или в моём воображении. Он где-то совсем рядом. Хриплый клокочущий голос…
— Саймон, это ведь ты, правда? — ещё один голос. Слабый, наполненный даже не страхом, а животным ужасом. — Саймон, это я — Джеймс! Узнаёшь меня? Мы же были с тобой в одной роте!
— Раз, два — умри навсегда, — проклокотал первый голос. — Три, четыре — покойся в могиле.
— О, Господи… О, Боже! Нет! Прошу тебя, нет! Нееет!..
Второй голос сорвался на отчаянный крик, который перешёл в неразборчивое бульканье, а затем и вовсе затих.
— Глупый «страж»… — проклокотал первый и теперь уже, скорее всего, единственный оставшийся из двух голос. — Не понимает… Должен умереть…
А ведь и правда. «Штормовые стражи» не понимают, что натворили уже и что творят сейчас… Поэтому они должны умереть, тем самым искупив свои грехи. И полковник Коннорс в том числе — он ведь тоже «страж», самый главный «страж», если уж на то прошло…
— Это не ваш мир… Это наш мир… Он злая пародия на изначальный мир… Мы злая пародия друг на друга… — хруст и влажно чавканье звучат в унисон хриплому нечеловеческому голосу. — Все мы убиваем, чтобы выжить… Умри ты сегодня, а я завтра… Богов питают жертвы… «Стражи» вообразили себя богами… Глупые «стражи»…
Ты прав, Голос. Ты так прав, жуткий Голос…
Этот проклятый город — отражение всего нашего проклятого мира в чёрном кривом зеркале безумия. Вся наша цивилизация… вся наша мораль… Куда они подевались, когда мир умер, а время остановилось? Жизнь превратилась в выживание, и убийство ради него стало даже не насущной необходимостью — просто привычкой, второй натурой.
Кувейт до Бури Тысячелетия блистал золотом, словно слиток высшей — 999-й пробы. Но это оказалось не золото, а всего лишь позолота.
А под позолотой — кровь, что пролилась, когда настал ужасный конец.
А под кровью — грязь, что выплеснулась из людских душ, когда вместо ужасного конца начался ужас без конца. А что под грязью?
Под грязью — пустота.

Пустые мы люди.
Мы чучела, а не люди.
Склоняемся мы. Увы!
В головах лишь солома,
И когда шепчем снова
Голоса, как трава сухи
Как крысы в подполе
По стёклам, и в боли —
Бессмысленны и тихи.
— Есть лишь Буря… И мы — часть Бури… Мы приходим вместе с ней и начинаем свою жатву… Мы не живём… А значит нас нельзя убить…
Я смотрел в небо над собой, всматриваясь в круговерть